Дрейфующий космический оркестр: «Space Oddity» Дэвида Боуи, 1969

Погружаясь в мир Дэвида Боуи, сложно удержать фокус на чем-то одном: смена музыкальных жанров и стилей, новое альтер-эго рождается вслед за старым, а внезапное обновленное звучание одномоментно может полностью поменять настроение композиций. Примеряя различные маски и образы, под стать Боуи, мы дрейфуем между параллельными мирами его воображения. Как в космосе. Без возможности вернуться на Землю.

Одним из первых таких показательных работ, положившим начало всем идентичностям Боуи в мире музыки, по моему мнению, стал альбом «Дэвид Боуи», позднее переименованный в «Space Oddity» 1969 года. Однако, прежде всего хочется уделить немного времени многогранной личности самого артиста.

Дэвид Боуи (при рождении Дэвид Роберт Джонс) родился в Лондоне в 1947 году и с ранних лет проявлял необычайный интерес к музыке и театру. Он впитывал пластинки Элвиса Пресли и Литл Ричарда, чья энергия и эпатаж навсегда запали ему в душу. Мать купила ему пластиковый саксофон, и вскоре Дэвид уже брал уроки у известного джазового музыканта Ронни Росса, а старший сводный брат Терри открыл для него мир современного джаза — Чарльза Мингуса и Джона Колтрейна. Уже в девять лет на уроках танца учителя описывали его манеру как «поразительно артистичную».

Однако путь к славе оказался тернистым. Сменив несколько групп и безуспешно выпустив синглы, Боуи в 1967 году заключил контракт с лейблом Deram Records и записал одноимённый дебютный альбом. Пластинка вышла в один день с «Sgt. Pepper’s» The Beatles и выглядела безнадёжно старомодной: смесь водевиля, мюзик-холла и подражания Энтони Ньюли совершенно не вписывалась в эпоху цветов и психоделии. Альбом провалился в чартах, разошёлся ничтожным тиражом, и в 1968 году лейбл расторг контракт. Боуи оказался на грани творческого кризиса, надолго забросил музыку и увлёкся буддизмом и искусством мима. Этот провал стал для него не просто неудачей, а точкой полного переосмысления себя.

Мне кажется, пластинка, изданная в ноябре 1969 года под названием David Bowie (позже переименованная в Space Oddity), стала для Боуи настоящим вторым шансом. Финансирование этого авантюрного проекта обеспечила демозапись заглавной песни, которая мгновенно привлекла внимание лейблов. Это позволило пока ещё никому не известному музыканту привлечь для работы над лонгплеем будущих звёзд: гитариста Мика Ронсона и клавишника Рика Уэйкмана. С этого момента началось формирование того самого звука, который вскоре изменит всю популярную музыку. Знаменитая композиция «Space Oddity» была сочинена в 1968 году под сильным впечатлением от фильма «2001 год: Космическая одиссея» Стэнли Кубрика. Боуи написал балладу об астронавте майоре Томе буквально сразу после просмотра, однако продюсеры Джордж Мартин и Тони Висконти изначально отвергли трек, посчитав его спекуляцией на тему космоса и слишком странным для слушателей. В итоге работу доверили малоизвестному на тот момент Гасу Даджену, который и помог создать первую версию будущего хита. И всё же именно этот трек, выпущенный за несколько дней до высадки «Аполлона-11» на Луну, взлетел в британский топ-5, сделав имя Боуи известным.

Space Oddity — это настоящий калейдоскоп эклектичных увлечений молодого артиста. Здесь фолк-рок, психоделия и явное влияние Боба Дилана соседствуют с сюрреалистичной поэзией и театральными зарисовками. Пластинка фиксирует период становления и мучительных метаний Боуи. Здесь есть лирические признания бывшей возлюбленной («Letter to Hermione») и смелые попытки социальной сатиры («Cygnet Committee»). И хотя альбом страдает от некоторой разрозненности треков и явно теряется на фоне величия заглавного хита, именно эта наивная искренность и мучительный поиск собственного уникального голоса придают материалу то самое очарование, которым он пропитан. Это портрет зарождающегося Боуи, который только учится примерять свои знаменитые маски и по-прежнему не боится случайно их срывать.

Хочется уделить время нескольким композициям, которые впечатляют особенно сильно, — каждая из них открывает разные грани его тогдашней души. Первая — «Letter to Hermione». Эта песня — не выдумка и не театральный образ, а самое настоящее письмо, которое Боуи так и не решился отправить. Гермиона — это Гермиона Фартингейл, девушка, с которой он встречался в конце 1960-х. Их роман был мучительным и запутанным: она была предана ему, он — вечно погружён в себя, в свои амбиции и творческие терзания. В конце концов Боуи ушёл к другой, но чувство вины и глубокая привязанность остались. В этой акустической, почти прозрачной балладе нет ни космоса, ни футуризма — только гитара, губная гармоника и голос, который то шепчет, то срывается на полукрик. Боуи просит прощения, но прощения особого рода: он не умоляет вернуться, а скорее прощается с собственной неспособностью быть настоящим. «Я забрал твою молодость, но ты забрала мою боль», — поёт он, и в этой странной мене ощущается вся тяжесть взросления. Это, пожалуй, самая честная и незащищённая вещь на альбоме, момент, когда Боуи снимает любую маску и остаётся просто Дэвидом — растерянным, благодарным и очень одиноким.

И вот совсем другая стихия прорывается в композиции «Wild Eyed Boy from Freecloud». Ключевая особенность данной песни заключается в богатом живом оркестровом звучании, выливающимся в один момент в неразборчивую завораживающую и красивую какафонию, которая пробирает до мурашек.

Интересно, что для этой продюсер Тони Висконти действительно сумел убедить руководство Mercury Records выделить бюджет на целый симфонический оркестр из 50 музыкантов для неизвестного в то время певца. Висконти собственноручно написал одиннадцатистраничную партитуру и посадил Боуи с акустической гитарой прямо в центр этого звукового водоворота.

Однако самое напряжённое случилось в студии. Висконти вспоминал, что аренда такого состава была баснословно дорогой и оплачивалась посекундно — превышение времени грозило затратами, которые в пересчёте на сегодняшний день составили бы около 5 000–6 000 фунтов стерлингов. Именно из-за этого вся запись и уложилась в отчаянный рывок: студийные часы закончились ровно в 13:00, а плёнку успели перезаписать всего с одной-единственной попытки.

Так на свет появился тот самый дрейфующий космический оркестр — величественный, торжественный, но при этом пугающе-одинокий. Мелодия, обрамлённая мощными струнными и арфой, звучит одновременно кинематографично и запутанно красиво. Она словно погружает слушателя в глубины сознания автора, приоткрывая самые тёмные и болезненные уголки его души. Именно здесь впервые на записи Боуи появляется Мик Ронсон со своей эффектной гитарой и хлопками, предвещая великое будущее. Сам Боуи говорил, что эта песня была об отчуждённых — о тех, кто чувствует себя выброшенным на обочину жизни. Именно так он ощущал себя в те годы: на грани событий, на периферии всего, всегда вне основного действия. «Wild Eyed Boy from Freecloud» стал прямым взглядом в его собственное внутреннее смятение, воплощённое в грандиозной оркестровой фреске.

Трагическая исповедь заложена в композицию «God Knows I’m Good». Вдохновением для Боуи послужила газетная заметка о пожилой женщине, которую поймали на краже банки тушёнки в супермаркете. Она была голодна, но у неё не было денег, и эта абсурдная жестокость мира поразила автора. Фотограф Рэй Стивенсон, который был рядом в тот момент, даже предложил несколько строк для песни. Боуи написал эту историю от лица несчастной женщины, которая в момент поимки не могла поверить в реальность происходящего, взывая к небесам и повторяя: «Бог знает, я хорошая».

Это песня-наблюдение, в которой лязг кассовых аппаратов и безразличие толпы «честных людей» сталкиваются с человеческим отчаянием. В этом странном контексте механизированный мир супермаркета предстаёт бездушным чудовищем. Мне кажется, что через эту композицию, самую печальную на пластинке, Боуи пытается не столько обличить пороки общества, сколько утешить самого себя — запутавшегося, одинокого, ищущего ответа. Если Бог видит страдания этой женщины, значит, он видит и мои. Это не просто сатира, это плач о человечности в мире, который разучился сострадать.

В каждом альбоме есть песня, которая производит на слушателя самое сильное впечатление. Для меня это оказалась песня «Memory of a Free Festival».

Это странное, почти семиминутное путешествие — мост между уходящими хиппи-шестидесятыми и грядущим театром Боуи. Композиция чётко делится на две части. Первая — камерная, исповедальная баллада под дешёвый орган, полная ностальгии по фестивалю в Беккенхэме. Вторая — настоящий госпел-экстаз.

И вот тут начинается магия. Боуи намеренно собирает какофонию: искажённые гитары, шумы, хаотичные голоса (включая Марка Болана). Из этого, казалось бы, звукового хаоса рождается необычайное единство. Вступает хор, и одна-единственная фраза — «The Sun Machine is coming down, and we’re gonna have a party» — повторяется снова и снова, как молитва или заклинание.

Концепт «Солнечной машины» здесь ключевой: это не технология, а мифический спасительный корабль с Венеры, несущий утопию, вечеринку и освобождение. Повторяющиеся фразы в духе госпела превращают финал в коллективный ритуал. Это прощание с цветами и радугами и одновременно рождение того самого Боуи, который скоро продаст мир.

Конечно, истинное сердце пластинки и её ключ к бессмертию — заглавная композиция «Space Oddity». Эту песню Боуи написал в 1968 году, вдохновившись фантастическим фильмом «2001 год: Космическая одиссея» и нарастающим в обществе чувством тревоги перед космической гонкой. По сути, это была попытка создать «песню-фарс», выражающую грусть от дегуманизации космических программ, где астронавтов воспринимали не как живых людей, а как подопытных. Однако продюсеры Джордж Мартин и Тони Висконти отвергли трек, сочтя его спекуляцией на волнующей всех теме, и работу доверили Гасу Даджену.

Судьба песни решилась, когда демозапись услышали на лейбле Mercury Records — так Боуи получил контракт на запись целого альбома. Выпущенный 11 июля 1969 года, всего за несколько дней до исторической высадки «Аполлона-11» на Луну, сингл поначалу был встречен прохладно. Но когда Би-би-си использовала «Space Oddity» для освещения лунной миссии, песня обрела ту самую связь с космосом, которая сделала её культовой. Однако секрет всемирной любви кроется не только в удачном совпадении дат. Песня, спетая от лица потерянного в бесконечности астронавта майора Тома, оказалась гениальной метафорой тотального одиночества и утраты связи с домом, понятной людям в любую эпоху.

С годами «Space Oddity» стала неизменным саундтреком к новостям о космосе, а в 2013 году пережила второе рождение, когда астронавт Крис Хэдфилд исполнил её прямо на борту МКС. В этой песне есть одна короткая фраза, которая разбивает сердце, как никакая другая: «Скажите моей жене, что я её очень люблю — она знает» (Tell my wife I love her very much, she knows). В этих словах, произнесённых обречённым астронавтом перед неизбежным растворением в космическом вакууме, заключена вся суть раннего Боуи — хрупкого, потерянного, но сохраняющего последнюю, самую важную человеческую связь.

Именно эта уязвимость, эта готовность смотреть в бездну собственных сомнений делает Space Oddity не просто коллекцией песен, а живым документом эпохи, когда один странный юноша с разноцветными глазами только начинал своё превращение в звезду. Три песни — письмо, оркестровая фреска и уличная исповедь — три лица одного человека, который наконец-то решился заговорить по-настоящему.

Так почему же Space Oddity, пластинке, записанной в 1969 году, есть что сказать нам, людям 2020-х, залитым светом экранов и задыхающимся от потока информации? Потому что мир, который Боуи предчувствовал в своих песнях, наконец-то наступил.

Все мы сегодня — немного майор Том. Мы дрейфуем в собственных «жестяных банках» — в социальных сетях, в бесконечных рабочих чатах, в городах-миллионниках, где легче связаться с кем-то на другом конце Земли, чем поговорить с соседом по лестничной клетке. Главный крик майора Тома — «Здесь нет никого, кто бы меня услышал» — сегодня стал нашим ежедневным фоном. Мы окружены людьми, но глубокая, экзистенциальная изоляция, которую Боуи превратил в поп-балладу, только усилилась.

Хаотичное, разорванное звучание всей пластинки — её переходы от фолка к оркестру, от шёпота к крику — идеально описывает состояние современного человека. Мы носим в голове десятки вкладок, играем десятки социальных ролей, наш внутренний мир давно перестал быть монолитным. Space Oddity — это не альбом с гладким, отполированным звуком. Это альбом швов, трещин, нестыковок. Именно поэтому он честен. Он не предлагает утешения, он говорит: «Посмотри, я такой же растерянный, как и ты. Давай побудем одни вместе».