Все идет по плану, но план плохой: феномен современных думеров

На рубеже 2009–2010 годов на польском форуме Vichan (и чуть позже на немецком Krautchan) возник подчеркнуто кривой рисунок в «пэинт».

Он изображал лысого мужчину с настолько растерянным и грустным выражением лица, будто тот только что осознал всю тщетность бытия. Ник автора — Wojak тогда намертво прирос к самому персонажу.

В те годы Вояк подрабатывал терапевтом для одиночек, символизируя базовую человеческую тоску, социальную неловкость и отчуждение, поэтому резюмировался культовой фразой «I know that feel bro» («Ощущаю это чувство, бро»).

Однако в сентябре 2018 года на том же 4chan случился семантический сдвиг, и пользователи решили, что абстрактной грусти больше недостаточно, выдав Вояку новый визуальный образ, натянув на него черную шапку-бини, одарив щетиной, добавив синяки под глазами от хронического недосыпа и дымящуюся сигарету.

И если старый Вояк печалился обо всем и ни о чем сразу, то думер мгновенно обзавелся жесткой социальной, возрастной и психологической припиской.

Из плоскости быстрой шутки думер вальяжно перешагнул прямиком в поле экзистенциальной психологии. С помощью этого рисунка пользователи сети начали рассказывать через шутки то, над чем годами бьются социологи, а точнее, кризис позднего капитализма, эпидемию клинической депрессии и тотальное цифровое отчуждение.

Впрочем, зародившись на Западе как универсальный шаблон «лишнего человека» цифровой эры, этот феномен приобрел совершенно иное, более мрачное звучание на постсоветском пространстве, породив уникальный вид русского думера.

Если для условного американца думерство оставалось временным тупиком и интернет одиночеством, то в России и странах СНГ зарубежный мем лег в исторический контекст.

В рамках русского думерства глобальная интернет-меланхолия затейливо переплелась с локальной постсоветской тоской, вечным кризисом «потерянного поколения» и суровой эстетикой депрессивных регионов.

Главное отличие отечественного думера от западного кузена заключается в характере соотношения внутреннего состояния и окружающей среды.

У зарубежного думера чувство экзистенциальной пустоты и одиночества чаще возникает на фоне ухоженных улиц, стабильного быта, культуры потребления. Этот контраст и производит эффект диссонанса.

В постсоветском же контексте кризис, напротив, совпадает с ним, он словно растворен в серых панельных многоэтажках, промзонах и ощущении застывшего времени, где среда резонирует с состоянием апатии и безысходности.

Эта согласованность усиливается культурным фоном «русской хандрой», травматическим опытом распада советской системы и разочарованием в идее стабильности.

Чтобы оформиться в полноценный культурный пласт, думеру пришлось перевести абстрактный меланхолизм в систему повседневных символов, соединив внутреннюю отрешенность с эстетикой депрессивного монолита.

Визуально эта субкультура отказывалась от яркости, характерного для неформалов прошлого. Вместо косух и ирокезов на арену вышли бесформенные темные худи, глубокие капюшоны и серые шапки-бини.

Эти элементы работают как персональная ментальная защита от внешнего мира. Нарочито подчеркнутый будничный стиль невидимки манифестирует саботаж против участия в общественной гонке за успехом и демонстративным потреблением (ведь думер попросту слишком устал, чтобы презентовать себя обществу).

Главным пространственным ритуалом субкультуры стал концепт ночной прогулки (night walking) — бесцельное созерцание пустых улиц под тусклыми фонарями.

В постсоветском пространстве эта эстетика достигла своего депрессивного пика, благодаря «панелькам». Для русскоязычного думера спальный район стал идеальной трехмерной метафорой экзистенциального тупика, в котором время застыло. Внутри такого мира одинокое светящееся окно в темном доме становится центральным символом разделенной изоляции, тонко намекая, что где-то за бетонной стеной грустит точно такой же отчужденный одиночка.

Важнейшим аспектом, связывающим мемы и внутреннее состояние субкультуры, стали «думерские плейлисты» (doomer playlists), превратившиеся на YouTube* и Spotify в самостоятельное музыкальное направление. Их звуковой фундамент представляется монотонным постпанком, шугейзом, советским нью-вейвом и лоу-фай.

Эти саунды легко узнать по зацикленным басовым партиям, холодному ритму драм-машин и отстраненному вокалу с эффектом эхо.

Названия и обложки таких подборок погружают слушателя в состояние терапевтической и безопасной грусти. Музыка здесь, так получается, что буквально легализует депрессию, создавая иллюзию сопричастности без утомительной необходимости вступать в реальный социальный контакт.

*Данная организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ.

Язык, которым думер описывает себя изнутри, лишен революционной борьбы или надежды на светлое будущее, его внутренний монолог вращается вокруг выгорания, фатализма и бессмысленности ежедневной рутины.

Думер определяет свою позицию через концепт «принятия поражения» и роль пассивного наблюдателя, который понимает, что мир сломан без попыток его починить.

Согласно исследованию «Поколение Z» (ВКонтакте и НИУ ВШЭ / Aquarelle Research), представители этого поколения демонстрируют финансовую осторожность, тревожность и реалистичную оценку будущего, что позволяет говорить о пессимистических ожиданиях как о важной установке поколения. В сленге думеров ожидаемо лидируют мотивы упадка и бесконечный думскроллинг, подчеркивающие ментальное зависание в новостном хаосе при абсолютном физическом бездействии.

Поняв, как думер страдает и в каких декорациях пьет свой остывший кофе, пора определить его координаты на карте интернет-антропологии.

В этой цифровой сансаре думер существует не один, его окружают бумеры, зумеры и блумеры. Но если для остальных жизнь — это процесс, то для думера давно вынесенный приговор. На их фоне он занимает гордую позицию крайнего пессимиста, саботировавшего социальную адаптацию.

Его конфликт с бумером — это классический классовый раскол.

Бумер здесь воплощает сытого обывателя эпохи развитого капитализма с его понятной карьерой и доступным жильем.

Думер же существует на руинах социальных лифтов, прекрасно понимая, что старые лекала успеха больше не работают, а работа по шестьдесят часов в неделю ради аренды хрущевки сомнительная сделка с мирозданием.

Сверстники думера окружают его экзистенциальный тупик с двух других сторон.

Первые — зумеры, гиперактивные продукты эпохи TikTok, верящие, что мир можно спасти правильным хэштегом или сортировкой мусора.

Думер смотрит на них с цинизмом прожитого, ведь для него зумер, как бы, он сам до того, как реальность нанесла ему первый удар.

Вторые — блумеры, или «выздоровевшие» думеры.

Блумер тоже пережил кризис, но сделал волевой выбор в пользу жизни, пошел в спортзал и научился радоваться утреннему солнцу. Именно на его фоне думер обнажает свое нежелание спасаться.

Думер возводит бессилие в абсолют и превращает меланхолию в уютное убежище, где отсутствие надежды официально освобождает от необходимости хоть что-то делать.

Субкультуры всегда были способом для молодежи заявить, что мир зашел в тупик. Но если раньше из этого тупика пытались выбраться с криками и протестами, то сегодняшний «думер» просто садится на край обрыва и грустно смотрит вниз.

Думер, как мы уже выяснили, не просто мем с Вояком, он представляет собой, скорее, логический финал длинного пути от бунта к смирению. И чтобы понять, как мы до этого докатились, давайте посмотрим на тех, кто прокладывал дорогу к этому «рефлексивному бессилию».

Битники конца 40-х и 50-х были первыми, кто решил, что «обычная жизнь» — это ловушка.

Джек Керуак и Аллен Гинзберг убегали от конформизма в джаз, мистику и бесконечные скитания. Их протест был трогательным, ведь они верили, что можно найти какое-то «настоящее Я» вне системы. Кончилось всё довольно предсказуемо, и индустрия развлечений быстро поглотила их бунт, превратив в бренд.

Современный думер, в свою очередь, скорее, не питает таких иллюзий, нежели наоборот. Он прекрасно понимает, что любая попытка «быть не таким, как все» оборачивается просто товаром на полке, поэтому даже не пытается дергаться, предпочитая уютную апатию и экран телефона.

К середине 70-х появились панки, которые решили, что пора бы перестать убегать и можно начинать крушить.

«No Future!» и «Панки, хой!» — кричали они, пытаясь своим хаосом превернуть систему. Это было энергично и довольно глупо, но хотя бы честно.

Думер наследует это «отсутствие будущего», но, в их случае, без агрессии и агитационного настроя. Панки хотели сжечь этот мир, чтобы построить на пепелище что-то свое, а думер просто смотрит на образовавшийся пепел и размышляет о том, что сжигать-то, собственно, было и не обязательно, потому что мир и так разваливается сам собой.

Потом пришли готы, которые превратили это все в красивую меланхолию. Вместо баррикад появились кружева, свечи и романтизация кладбищ.

Готы были мастерами уютного эскапизма, они строили свой закрытый мирок, где разочарование в жизни считалось хорошим тоном.

Думер, если так рассуждать, по своей сути похож на гота, у которого отобрали кружева и отправили жить в панельную многоэтажку. Его кладбищем стали бетонные дворы, в серости которых он благополучно растворился.

Объединяет всю эту честную компанию, понятное дело, один и тот же экзистенциальный кризис. И битники, и панки, и готы, и думеры родились из одного ощущения «что-то пошло не так».

Будь то сытый послевоенный конформизм, безработица 70-х или сегодняшнее тотальное цифровое выгорание — сценарий всегда один. Все они дружно отрешились от системы, отказались от навязанного извне счастья и завернулись в черный цвет, используя его как универсальную униформу отчуждения.

Но если корень у них один, то выживали все по-разному. Битники спасались богемными трипами и дорогой, панки крушили мебель, а готы строили из своей депрессии филиал викторианского театра.

Думер на этом празднике жизни — самый ленивый гость. Он выбирает абсолютный паралич и полное согласие со своим проигрышем. Зачем куда-то бежать или что-то ломать, если можно просто лежать? К тому же, прошлые субкультуры кучковались в реальном мире, например, в клубах и на улицах, то думеру для соучастия достаточно обновлять ленту в абсолютном одиночестве.

В конце концов, у его предшественников всегда оставался хоть какой-то субкультурный пафос.

Панк гордился своей косухой, гот — бледным лицом и вампирским плащом. Это был карнавал, пусть и мрачный.

Нигилизм думера очищен от всех шелков. Его черное худи показывается попыткой буквально мимикрировать под грязный мартовский сугроб. Предыдущие поколения верили, что страдание можно сублимировать в искусство, бунт или хотя бы в красивую позу. Думер же, в свою очередь, просто констатирует, что мир сломался, починить его нельзя, да и незачем.

Думер-вейв (или же просто, думерская музыка) окончательно доказал, что стать глобальным феноменом можно без присутствия в кругах официального музыкознания. И вообще, это не жанр музыки, а, скорее, атмосфера.

Корни этого музыкального феномена уходят в историю великого переселения сетевой культуры. Фундамент канона заложили в начале 80-х в СССР, когда музыканты вроде «Кино» зафиксировали крах целой эпохи.

Современный думер-вейв реанимировал это звучание, скрестив его с тоской по советскому детству.

Главным представителем, который провернул этот музыкальный трюк стала группа «Черниковская Хата», которая взяла старые эстрадные шлягеры Михаила Боярского или группы «Технология» и превратила их в замогильный постпанк.

Алгоритмы YouTube* и авторы думерских плейлистов начали крутить колесо сансары, в котором классический западный пост-панк стал заменяться локальным гитарным звуком.

Тогда случился забавный парадокс, при котором подростки из Огайо и Лиона начали массово продвигать песни на русском языке, внезапно превратившиеся для всей планеты в официальный звук депрессии.

Но даже тогда советская меланхолия не сдалась, и музыка сохранила свой сложный бэкграунд, умудрившись зафиксировать эстетику разных эпох в одно непрерывное звучание.

*Данная организация признана экстремистской и запрещена на территории РФ.

Объединяет все эти стили одна ключевая техническая деталь, а точнее, «ламповое» lo-fi звучание. Намеренно искаженный звук, имитирующий эстетику кассетной пленки, обилие реверберации и глухой бас создают дистанцию между слушателем и реальностью, снимая резкость окружающего мира и погружая человека в туманное оцепенение.

Такой специфический звук согласовывается с главным «героем» думерства — ночной монументальностью постсоветского пространства. Одинокое светящееся окно в безликом бетонном массиве теперь предельное выражение хрупкости, намертво зажатой внутри холодного и безразличного города.

Парадоксально, но именно это коллективное рефлексивное бессилие, переведенное в аудиоформат дает силы представителям этой субкультуры, скажем так, продолжать существование.

Эта эстетика и логика выживания внутри звукового потока выводят нас на концепцию «эхо-поколений». Думерство, будучи специфическим ментальным состоянием, предсказуемо захватило вполне конкретную возрастную группу — тех, кто парадоксальным образом оказался «опоздавшим» к финалу собственной истории.

Люди, выросшие на остаточном мифе русского рока и сибирского панка, столкнулись с куда более беспощадной реальностью, где прежние лозунги уже не работали. В результате думеры конца 2010-х, архивировавшие свою тоску в пабликах вроде «Она развалилась» или «Русская смерть», стали уже третьей по счету генерацией, транслирующей традицию локального лоуфайного шума и экзистенциальной обреченности.

Эта преемственность неизбежно требовала новых имен, способных адаптировать накопленную годами тоску под запросы цифрового одиночества.

И если главными лицами думерских плейлистов предсказуемо стали группы вроде «Молчат Дома», которые напрямую работали с советской эстетикой, то со временем внутри канона наметился раскол. Слушатели начали массово добавлять в подборки музыку, которая, на первый взгляд, вообще не похожа на привычный пост-панк.

Самым пограничным и спорным примером здесь оказалась группа «ssshhhiiittt!».

С одной стороны, они играют довольно бодрое гаражное инди, где нет ни ностальгии по СССР, ни привычных серых хрущевок, из-за чего трушные фанаты жанра периодически обвиняют их в поверхностном «блумерстве». С другой стороны, именно треки «ssshhhiiittt!» стали для поколения конца 2010-х главным гитарным звуком личной катастрофы.

И чтобы понять, как эта музыка умудрилась раздвинуть границы привычного тупика и вписаться в думер-вейв, стоит разобрать её суть и тексты подробнее.

В картине современной русской независимой сцены ярославский Ростов Великий долгое время казался географической абстракцией, пока оттуда не пришла группа «ssshhhiiittt!».

Начав в 2015 году с классической изнанки аутсайдерства, треков, записанных Никитой Кисловым под акустическую гитару через микрофон диктофона и встроенный софт, проект прошел стандартный для провинциального феномена путь от локального культа до стадионного состава.

Переезд в Москву, который Кислов позже охарактеризует емким «жил в жопе полной, мне не понравилось», зафиксировал важную травму поколения, при которой географическая смена местонахождения не умаляет внутреннего экзистенциального тупика.

Выпуская альбом за альбомом, от прорывного «Зла» до позднего «Третья жизнь» в разгар пандемического 2020 года, группа планомерно запечатляла хронику личного распада и взросления, в которой каждый новый гастрольный тур оборачивался триеровским сюрреализмом: «Было ощущение, что все вокруг пылает, горит и мы летим к черту».

Именно на этом изломе возникает главное концептуальное разобщение в структуре творчества «ssshhhiiittt!».

Профильная (по собственному наименованию) музыкальная критика и внешние наблюдатели настойчиво пытаются вписать группу в условный пантеон «думерской музыки».

Для этой страты слушателей Кислов и его группа — герои, чья музыка идеально ложится на зацикленные YouTube-трансляции с тегами russian doomer music.

С другой стороны, независимые слушатели настаивают, что «ssshhhiiittt!» — это чистокровная, конвенциональная инди-группа, эксплуатирующая наследие гаражного рока, серфа и мидвест-эмо, чья связь с думерством не более чем маркер эпохи и случайность.

Думерство этой группы выражается не в тоске по советской архитектуре, а в тотальном разочаровании в себе. Советский пост-панк «пододвигается» ими отнюдь не стилистической экспансией, а пугающей искренностью.

Критерий отнесения группы к думерам кроется в их экзистенциальном пессимизме, ведь пока обычный инди-рок поет о «любви и солнышке», создавая, по сути, отчужденную поп-культурную жвачку, ssshhhiiittt! предлагают аллегорию трагедии, где тот же пресловутый мотив любви выступает как идеологическая составляющая зависимости, что, к слову, тоже не ново, но тем не менее находит отклик у самой депрессивной субкультуры.

Как говорил сам Кислов:

В конечном счете феномен «ssshhhiiittt!» показывает, что контркультура сегодня рождается из отказа симулировать как радость, так и знакомое уныние.

«Щиты» смогли отодвинуть возведенный в культ среди думеров пост-панк именно потому, что лишили меланхолию ее привычной дистанции.

Вместо заигрывания со смертью или бегства в искусственно созданную депрессию, группа выбирает ироничное, в некотором роде даже нигилистское принятие абсурда существования.

Подобные высказывания переворачивают традиционные представления о думерской тоске, ведь в таком случае приходится признать, что витализм выжженной земли способен принимать разные состояния.

ssshhhiiittt! стали частью думерской субкультуры потому что копирование школы советского пост-панка считали моветоном и выбрали остаться вполне себе аутентичными, не прекращая попыток обернуть личный реквием в поколенческую симфонию (но, то что они станут думер-вейвом, конечно, вряд ли ожидали).