Как устанавливается господство над землей и людьми

Имперские географии можно начать рассматривать с высоты птичьего полета. С этой точки привычные ландшафты выглядят по-другому: дороги, реки превращаются в линии, поля становятся похожими на отдельные плиты. Все напоминает элементы схемы, появляется ощущение естественно разграниченного пространства. Возникает проблема — человек может использовать это для присвоения территории. Земля перестаёт быть средой обитания и становится поверхностью для письма новых карт, которые в свою очередь превращаются во властный жест.

Колонизированный ландшафт порождает колонизированную походку. То есть оптика въедается в тело. Человек становится вынужден жить внутри географической сетки и начинает требовать того же от другого.

Целью визуального исследования является определение способов завоевания господства над землей и людьми, а также выявление альтернативного способа существования. Повествование разделено на 3 блока: в первом делается упор на территории, во втором акцент на людей при имперских структурах, третья часть затрагивает контркультуру хиппи и их методы освоения пространства.

В книге «Handbook of Cultural Geography » в главе о критической имперской и колониальной географиях автор предлагает рассматривать картографию не просто как инструмент навигации, а как центральную практику установления господства над землей. Дэниел Клейтон показывает, что завоевание территории начинается с её визуального присвоения. Этот процесс он подробно прослеживает на примере западного побережья Северной Америки конца XVIII века.

Имперская география начинается с активного отрицания уже существующих порядков — местных названий, троп, границ. Клейтон говорит, что колониализм работает с образами, а не только на земле. Визуально это проявляется в характерном приёме колониальной картографии, когда территории коренных населений никак не маркируются, не определяются и становятся «ничьей землей», тем самым оправдывая интервенции.

Какие-то маркеры империалистского управления можно проследить и внутри конкретного города. Например, обратив внимание на саму планировку.

Если присмотреться к планировке городов Латинской Америки, в глаза сразу бросается сходство. Почти в каждом из них есть отчётливо выделенный район, который местные называют «Эль Сентро» (Центр), центральной частью всегда становится главная площадь — Пласа Майор. Одну её сторону обязательно занимает церковь или собор, а противоположную — ключевые административные здания. Такое единообразие берёт начало в испанской колониальной политике XVII–XVIII веков, когда для всех вице-королевств Нового Света были введены унифицированные правила застройки городов. В этом плане испанские поселения следовали четкому регламенту, в отличие от британских или французских колоний. В результате даже при различиях в масштабах территорий и местных условиях общая городская идентичность прослеживалась в разных странах.

Испанская империя, осваивая американские территории, постоянно нуждалась в основании новых городских центров. Чтобы этот процесс проходил упорядоченно, был разработан свод нормативных актов, регулирующих социальную, политическую, религиозную и хозяйственную жизнь колоний. В 1680 году утвердили так называемые «Законы Индий» — документ, включавший 148 статей. Они регламентировали создание трёх типов поселений: пресидио (укреплённые военные города), миссии и пуэбло (гражданские города). Позже король Карлос II систематизировал эти и другие законодательные акты в многотомном своде под названием «Recopilación de las Leyes de los Reinos de Indias» («Свод законов королевств Индий»).

Наиболее привычная и стандартизированная городская система центрична. По такому принципу строилась Москва: «главная» точка есть, установлен четкий центр, от которого уже расходятся другие дороги. Особо выражена кольцевая система, образующая транспортную сеть, и одновременно с этим демонстрирующая степень удаления (или приближения) от центра. Другой пример — Лос-Анджелес, скорее похожий на полицентричный город. В этом случае вся территория разбита на субцентры, а сверху визуально все пространство состоит из кварталов. Исторического центра нет, рабочие места распределены по всей площади, благодаря чему, вероятнее всего, людям не знаком стиль жизни многих москвичей, когда работа находится в пределах садового кольца, а жилье практически у мкада. В сети даже существует «мемная» картинка, делящая все районы Москвы по классам, конечно же, приближенность к центру играет значительную роль в определении принадлежности к более или менее обеспеченным.

Сетка колониального города не заканчивается на стенах зданий и прямых улицах. Стремление контролировать прослеживается во взаимодействии с природой, когда та «внедряется» в пространство человека. Тем же образом, как колония превращает туземца в рабочего, растения нужно было окультурить.

В местах, где природа становится невыгодна (например, нужно построить новую дорогу к труднодоступной точке с целью дальнейшей торговли и глобализации), леса вырубаются. Зато городскому жителю, захотевшему отдохнуть от шума вокруг, представляется возможность проводить досуг в «зелёной зоне», где чаще всего искусственно высажены деревья.

Имперская сетка абсолютно точно заметна на Манхэттене. Принятый в 1811 году план застройки предусматривал, что будущий мегаполис будет представлять собой непрерывную последовательность прямоугольных кварталов, без кругов, овалов и звёзд, которые сочли непрактичными. Дома под прямым углом было дешевле строить. Создатель центрального парка Фредерик Лоу Олмстед смотрел на то, как сетка пожирает естественный ландшафт, в ответ на это был спроектирован проект с тропинками, прудами и извилистыми дорожками. Таким образом место превратилось в образ контролируемой свободы — сверху оно выглядит как инородный замурованный кластер.

Оранжерея в Версале была построена для хранения коллекции из почти трёх тысяч экзотических деревьев. В коллекции были апельсиновые, лимонные, гранатовые, оливковые деревья и пальмы, которые рассматривались как движимое имущество, символ статуса для восторга посетителей. Состоятельные придворные дарили королю свои деревья, чтобы заслужить его расположение. Здесь можно наблюдать, как ценные растения превращаются в зависимые артефакты и капитал.

Приведенные примеры дают осознать масштаб стремления к упорядочению и контролю над подчиненными пространствами. Даже ботаника начинает обслуживать города. Теперь если растет газон, он должен быть под определенную высоту, а куст должен быть идеальной конусообразной формы или хотя бы выстрижен под шар/куб.

После установления господства над землей остается задача по подчинению людей. Если смотреть на колониальный контекст через призму Мишеля Фуко, то это переход от просто насилия к сложной системе дисциплины и биовласти. Захватив территорию, империя стремится управлять телами и жизнями, превращая людей в объекты для наблюдения, классификации и контроля. В этом процессе актуализируется дисциплинарная власть по Фуко, которая стремится подчинить себе человека, сделать его тело послушным и полезным через систему надзора и наказания за девиантность.

Идеальная модель для реализации такой власти — паноптикум. Фуко разработал эту концепцию, анализируя архитектуру тюрем. Центральная башня, из которой можно наблюдать за заключенными в кольцевых камерах, делает их видимыми, но не позволяет им видеть надзирателя. Физическое насилие здесь заменяется психологическим давлением: заключенный никогда не знает, следят за ним в данный момент или нет, поэтому дисциплинирует себя сам.

Сотовая тюрьма (Cellular Jail) на Андаманских островах имела семь крыльев, расходящихся лучами от центральной башни, и принадлежала Британской империи во времена колонизаций. Используя принцип, Фуко архитектура места превращала каждого заключенного в изолированного одиночку, что стало главным инструментом подавления. Личность не только переживала постоянное ощущение наблюдения, но и одиночества. Большинство заключённых в Сотовой тюрьме были борцами за независимость.

Вслед за Фуко, рассматривавшим власть как производящую и классифицирующую реальность, можно утверждать, что имперское господство над людьми реализуется не только через насилие, но и при производстве самой категории «человек» как подданного или туземца. В конце XIX века произошел перелом, описанный Махмудом Мамдани в книге Define and Rule. В попытках уничтожить различия между завоевателем и завоеванными британская империя ввела новый принцип управления. Нововведение означало, что жить и быть управляемым в колонии можно было только как представителю определенной группы. Мамдани пишет: «туземец» — это не изначальное состояние, а продукт колониального государства, которое пригвоздило его к месту и локализовало. Можно сказать, что механизм власти и иерархичной позиции закладывается еще при формировании самого определения для коренных народов.

Один из самых ярких примеров превращения утилитарного товара в агента колониальной идеологии — реклама мыла «Pears». Мыло «Pears» работало одновременно на нескольких уровнях установления господства над людьми. Очевидно расистская реклама приравняла цвет кожи к гигиене. Покупая мыло «Pears», британский обыватель мог чувствовать себя частью цивилизаторской миссии, а колонизированный народ в свою очередь должен охотно соглашаться с тем, что их приобщение к европейскому стилю — это акт доброй воли, а не насилия.

«Бремя белого человека — первый шаг к просвещению через приучение к чистоте. Мыло — это мощный фактор, способствующий Цивилизаторской миссии».

Самым сильным инструментом стала перепись населения. В Британской Индии колониальные чиновники решали в какую категорию (касту, племя) поместить каждого. Этот процесс вел к объективации, идентичность выражалась в официальной графе и начинала определять жизнь человека.