Как устанавливается господство над землей и людьми

Имперские географии можно начать рассматривать с высоты птичьего полета. С этой точки привычные ландшафты выглядят по-другому: дороги, реки превращаются в линии, поля становятся похожими на отдельные плиты. Все напоминает элементы схемы, появляется ощущение естественно разграниченного пространства. Возникает проблема — человек может использовать это для присвоения территории. Земля перестаёт быть средой обитания и становится поверхностью для письма новых карт, которые в свою очередь превращаются во властный жест.

Колонизированный ландшафт порождает колонизированную походку. То есть оптика въедается в тело. Человек становится вынужден жить внутри географической сетки и начинает требовать того же от другого.

Целью визуального исследования является определение способов завоевания господства над землей и людьми, а также выявление альтернативного способа существования. Повествование разделено на 3 блока: в первом делается упор на территории, во втором акцент на людей при имперских структурах, третья часть затрагивает контркультуру хиппи и их методы освоения пространства.

В книге «Handbook of Cultural Geography » в главе о критической имперской и колониальной географиях автор предлагает рассматривать картографию не просто как инструмент навигации, а как центральную практику установления господства над землей. Дэниел Клейтон показывает, что завоевание территории начинается с её визуального присвоения. Этот процесс он подробно прослеживает на примере западного побережья Северной Америки конца XVIII века.

Имперская география начинается с активного отрицания уже существующих порядков — местных названий, троп, границ. Клейтон говорит, что колониализм работает с образами, а не только на земле. Визуально это проявляется в характерном приёме колониальной картографии, когда территории коренных населений никак не маркируются, не определяются и становятся «ничьей землей», тем самым оправдывая интервенции.

Какие-то маркеры империалистского управления можно проследить и внутри конкретного города. Например, обратив внимание на саму планировку.

Если присмотреться к планировке городов Латинской Америки, в глаза сразу бросается сходство. Почти в каждом из них есть отчётливо выделенный район, который местные называют «Эль Сентро» (Центр), центральной частью всегда становится главная площадь — Пласа Майор. Одну её сторону обязательно занимает церковь или собор, а противоположную — ключевые административные здания. Такое единообразие берёт начало в испанской колониальной политике XVII–XVIII веков, когда для всех вице-королевств Нового Света были введены унифицированные правила застройки городов. В этом плане испанские поселения следовали четкому регламенту, в отличие от британских или французских колоний. В результате даже при различиях в масштабах территорий и местных условиях общая городская идентичность прослеживалась в разных странах.

Испанская империя, осваивая американские территории, постоянно нуждалась в основании новых городских центров. Чтобы этот процесс проходил упорядоченно, был разработан свод нормативных актов, регулирующих социальную, политическую, религиозную и хозяйственную жизнь колоний. В 1680 году утвердили так называемые «Законы Индий» — документ, включавший 148 статей. Они регламентировали создание трёх типов поселений: пресидио (укреплённые военные города), миссии и пуэбло (гражданские города). Позже король Карлос II систематизировал эти и другие законодательные акты в многотомном своде под названием «Recopilación de las Leyes de los Reinos de Indias» («Свод законов королевств Индий»).

Наиболее привычная и стандартизированная городская система центрична. По такому принципу строилась Москва: «главная» точка есть, установлен четкий центр, от которого уже расходятся другие дороги. Особо выражена кольцевая система, образующая транспортную сеть, и одновременно с этим демонстрирующая степень удаления (или приближения) от центра. Другой пример — Лос-Анджелес, скорее похожий на полицентричный город. В этом случае вся территория разбита на субцентры, а сверху визуально все пространство состоит из кварталов. Исторического центра нет, рабочие места распределены по всей площади, благодаря чему, вероятнее всего, людям не знаком стиль жизни многих москвичей, когда работа находится в пределах садового кольца, а жилье практически у мкада. В сети даже существует «мемная» картинка, делящая все районы Москвы по классам, конечно же, приближенность к центру играет значительную роль в определении принадлежности к более или менее обеспеченным.

Сетка колониального города не заканчивается на стенах зданий и прямых улицах. Стремление контролировать прослеживается во взаимодействии с природой, когда та «внедряется» в пространство человека. Тем же образом, как колония превращает туземца в рабочего, растения нужно было окультурить.

В местах, где природа становится невыгодна (например, нужно построить новую дорогу к труднодоступной точке с целью дальнейшей торговли и глобализации), леса вырубаются. Зато городскому жителю, захотевшему отдохнуть от шума вокруг, представляется возможность проводить досуг в «зелёной зоне», где чаще всего искусственно высажены деревья.

Имперская сетка абсолютно точно заметна на Манхэттене. Принятый в 1811 году план застройки предусматривал, что будущий мегаполис будет представлять собой непрерывную последовательность прямоугольных кварталов, без кругов, овалов и звёзд, которые сочли непрактичными. Дома под прямым углом было дешевле строить. Создатель центрального парка Фредерик Лоу Олмстед смотрел на то, как сетка пожирает естественный ландшафт, в ответ на это был спроектирован проект с тропинками, прудами и извилистыми дорожками. Таким образом место превратилось в образ контролируемой свободы — сверху оно выглядит как инородный замурованный кластер.

Оранжерея в Версале была построена для хранения коллекции из почти трёх тысяч экзотических деревьев. В коллекции были апельсиновые, лимонные, гранатовые, оливковые деревья и пальмы, которые рассматривались как движимое имущество, символ статуса для восторга посетителей. Состоятельные придворные дарили королю свои деревья, чтобы заслужить его расположение. Здесь можно наблюдать, как ценные растения превращаются в зависимые артефакты и капитал.

Приведенные примеры дают осознать масштаб стремления к упорядочению и контролю над подчиненными пространствами. Даже ботаника начинает обслуживать города. Теперь если растет газон, он должен быть под определенную высоту, а куст должен быть идеальной конусообразной формы или хотя бы выстрижен под шар/куб.

После установления господства над землей остается задача по подчинению людей. Если смотреть на колониальный контекст через призму Мишеля Фуко, то это переход от просто насилия к сложной системе дисциплины и биовласти. Захватив территорию, империя стремится управлять телами и жизнями, превращая людей в объекты для наблюдения, классификации и контроля. В этом процессе актуализируется дисциплинарная власть по Фуко, которая стремится подчинить себе человека, сделать его тело послушным и полезным через систему надзора и наказания за девиантность.

Идеальная модель для реализации такой власти — паноптикум. Фуко разработал эту концепцию, анализируя архитектуру тюрем. Центральная башня, из которой можно наблюдать за заключенными в кольцевых камерах, делает их видимыми, но не позволяет им видеть надзирателя. Физическое насилие здесь заменяется психологическим давлением: заключенный никогда не знает, следят за ним в данный момент или нет, поэтому дисциплинирует себя сам.

Сотовая тюрьма (Cellular Jail) на Андаманских островах имела семь крыльев, расходящихся лучами от центральной башни, и принадлежала Британской империи во времена колонизаций. Используя принцип, Фуко архитектура места превращала каждого заключенного в изолированного одиночку, что стало главным инструментом подавления. Личность не только переживала постоянное ощущение наблюдения, но и одиночества. Большинство заключённых в Сотовой тюрьме были борцами за независимость.

Вслед за Фуко, рассматривавшим власть как производящую и классифицирующую реальность, можно утверждать, что имперское господство над людьми реализуется не только через насилие, но и при производстве самой категории «человек» как подданного или туземца. В конце XIX века произошел перелом, описанный Махмудом Мамдани в книге Define and Rule. В попытках уничтожить различия между завоевателем и завоеванными британская империя ввела новый принцип управления. Нововведение означало, что жить и быть управляемым в колонии можно было только как представителю определенной группы. Мамдани пишет: «туземец» — это не изначальное состояние, а продукт колониального государства, которое пригвоздило его к месту и локализовало. Можно сказать, что механизм власти и иерархичной позиции закладывается еще при формировании самого определения для коренных народов.

Один из самых ярких примеров превращения утилитарного товара в агента колониальной идеологии — реклама мыла «Pears». Мыло «Pears» работало одновременно на нескольких уровнях установления господства над людьми. Очевидно расистская реклама приравняла цвет кожи к гигиене. Покупая мыло «Pears», британский обыватель мог чувствовать себя частью цивилизаторской миссии, а колонизированный народ в свою очередь должен охотно соглашаться с тем, что их приобщение к европейскому стилю — это акт доброй воли, а не насилия.

«Бремя белого человека — первый шаг к просвещению через приучение к чистоте. Мыло — это мощный фактор, способствующий Цивилизаторской миссии».

Самым сильным инструментом стала перепись населения. В Британской Индии колониальные чиновники решали в какую категорию (касту, племя) поместить каждого. Этот процесс вел к объективации, идентичность выражалась в официальной графе и начинала определять жизнь человека.

В дополнение к мылу были еще американские стиральные порошки «Gold Dust». На их упаковке изображали афроамериканских близнецов, что иллюстрирует, как расовые стереотипы проникали на бытовом уровне.

Некоторые стремились пересоздать пространство, например, хиппи изобрели альтернативную пространственную практику. Они мыслили землю как среду для временного пребывания, а идентичность начинала ускользать в стремлении к анонимности, что абсолютно противоречит имперскому образу жизни.

Группа художников из Канзаса купила землю и построила жилища из того, что нашла на свалках: автомобильных крыш, кусков фанеры, обрезков металла. Их дома не имели прямых углов, это было задумано одним из основателей сообщества, чтобы отказаться от жесткой архитектуры. Проект называется Drop City в Колорадо и в рамках исследования выглядит как эксперимент контркультуры.

Хиппи превратили кочевничество в свою политику. Они собирались во временные лагеря вместо того, чтобы строить города, и расходились, когда сезон заканчивался. В 1969 прогремел фестиваль Вудсток, ставший скорее символом конца «эры хиппи» и начала сексуальной революции, но основная идея мира, любви, свободы и музыки очевидно приходит из этой субкультуры.

Если колониальная архитектура и городское планирование строились на прямых углах и сетках, можно сказать, что хиппи вводят контр-форму. Она скорее транслируется во взаимоотношениях людей, в простраивании горизонтальных связей и уходе от иерархии. Наиболее соответствующей формой, на мой взгляд, была бы спираль. В 1970 художник Роберт Смитсон создал «Спиральную пристань» около 460 метров.

Большинство может считать философию хиппи утопичной, но есть пример, когда их стиль жизни адаптировался под современный мир.

Христианию принято считать неофициальной самоуправляемой коммуной, расположенной в районе города Копенгагена. Интересно, что местом действия стала бывшая военная база, перепрофилированная под жилой кластер. Христиания возникла как побег от государства, но для выживания пришлось легализоваться, купить землю у государства и найти компромисс с городскими властями. В итоге здесь нет начальников, смотрящих сверху вниз, власть децентрализована, что создаёт огромные трудности для государства, пытающегося её «нормализовать». Можно сказать, концепция паноптикума Фуко ломается. Даже в архитектуре заметен отказ от типовой застройки в пользу граффити и ярких красок.

Визуальное исследование, раскрывающее пересечение имперской географии и пространственных практик контркультуры, позволяет сформулировать несколько выводов:

Сетка становится первичным жестом господства. Везде повторяется один и тот же паттерн превращения земли в поверхность для письма, где живое разнообразие троп, местных имен именуется «ничьей землей», готовой к перераспределению. Продолжение этого захвата демонстрирует не только архитектура города, но и ботаника. Далее властный жест отражается в повседневности (идентификационные документы, переписи, расовые категории). Господство над людьми реализуется через классификацию, гигиену и медицину, а идентичность перестает быть внутренним чувством и становится навязанным ярлыком.

Главный вывод: контркультура не побеждает империю, но и сетка не может окончательно уничтожить контркультуру. Drop City просуществовал до 1973 года и стал жертвой собственного успеха. С приходом медийности место стали эксплуатировать толпы туристов и случайных людей, которые использовали коммуну как «бесплатный отель» по пути куда-то ещё. Христиания сегодня вынуждена платить налоги, согласовывать строительство и закрывать Pusher Street из-за криминала. Но важно наблюдать, как каждое новое поколение находит трещину в системе и формирует относительно нее свои оптики.