II. «Изгнание — это метафизическое состояние»: 1980-е

К началу 1980-х Бродский уже не «новичок» в эмиграции, а один из самых заметных русских поэтов в Америке. Его портрет усложняется, приобретает особую четкость. Публикации множатся, переводы выходят регулярно, он преподаёт в колледжах и университетах, а Нью-Йорк всё сильнее втягивает его в свой ритм. Но внутреннее ощущение отличается от действительности.

Это удивительная формула. Нью-Йорк — столица модерна, центр мировых историй, но для Бродского история здесь отсутствует. Господствует лишь ритм забвения:

“Arriving in New York, one is struck less by the novelty than by the speed with which the past is erased. Here, oblivion is manufactured daily, and it is this rhythm that defines the city more than its skyline”
Перевод: «Приезжая в Нью-Йорк, поражаешься не столько новизне, сколько скорости, с которой стирается прошлое. Здесь забвение производится ежедневно, и именно этот ритм определяет город больше, чем его небоскрёбы» (из эссе Flight from Byzantium)

Как раз-таки к началу 80-х Иосиф поселяется по знаменитому адресу: Мортон-стрит, 44. О новом жилье он писал:

«Видимо, я никогда уже не вернусь на Пестеля (улица, на которой Бродский жил в Ленинграде), и Мортон-стрит — просто попытка избежать этого ощущения мира как улицы с односторонним движением»

Бродский жил на первом этаже, и его квартира с улицы выглядела почти как полуподвал. Но это внешнее впечатление быстро теряло значение, ведь у него был свой крошечный сад и терраса — место, где он любил проводить время. С весны и до поздней осени поэт выносил туда пишущую машинку: под шелест листвы, в дыхании свежего воздуха рождались его новые строки. Окрестность была особенной — рядом жили издатели, переводчики, преподаватели, создавая атмосферу живого культурного круга. И именно сюда, в этот кажущийся скромным уголок, приходили те, чьи имена потом войдут в историю: эссеистка Сьюзен Зонтаг, писатель Сергей Довлатов, фотограф Энни Лейбовиц.


«На западе, в пяти минутах ходьбы, Мортон упирается в Гудзон. Как бы продолжением улицы был большой, несколько обветшалый деревянный пирс. У пирса на вечном приколе стоял списанный крейсер, в котором теперь размещалась школа поваров. <…> Этот пирс был любимым местом прогулок Бродского. Он говорил, что всё вместе — влажный ветер, плеск воды о деревянные сваи, старый обшарпанный корабль, кирпичные пакгаузы на берегу — напоминает ему его любимые ленинградские места на берегах Малой Невы и Невки». (с) Лев Лосев, «Иосиф Бродский: Опыт литературной биографии»

Фотографии, сделанные в одни из первых мгновений его переезда, вселяют в нас двусмысленность. С одной стороны, окружающая среда довольно напоминает его родной город и Иосиф прогуливается с приятной улыбкой, с другой стороны, повсюду чувствуется чуждость, а в глазах поэта — страх.

Нью-Йорк 1980-х годов для Бродского — не уют и не ностальгия, а город вечного настоящего, в котором прошлое испаряется, уступая место потоку. Но именно в этой бесконечной перемене он находит особый тип постоянства: пространство, где можно существовать в одиночестве и писать. Как мы и видим это в образах: везде можно найти уединение, даже в самом сильном хаосе.

Это настроение можно сравнить с золотым часом в Нью-Йорке: улицы с маленькими домиками сразу же заполняются светом, и даже могущественные небоскребы не могут ему помешать. Это становится метафорой настоящей человеческой силы русского эмигранта — оставаться собой в самых невыносимых условиях.

К середине десятилетия Бродский всё яснее формулирует своё отношение к изгнанию. В том же эссе он утверждает:

“Exile is a metaphysical condition. In America, it acquires a spatial dimension, since one is forever out of context, forever displaced”
Перевод: «Изгнание — это метафизическое состояние. В Америке оно приобретает пространственное измерение, так как человек всегда вне контекста, всегда перемещён»

Для Нью-Йорка эта формула особенно точна. Город непрерывного движения делает чужаком даже тех, кто родился здесь. А эмигранта — тем более. Но именно это чужое состояние становится топливом для его поэзии.

В 1986 году Роман Каплан открыл в Нью-Йорке ресторан под названием «Русский самовар», заведение едва держалось на плаву. Но стоило вмешаться Иосифу Бродскому и Михаилу Барышникову — ресторан не просто выжил, а стал легендой.

«Самовар» быстро превратился в клуб русской эмиграции. Сюда приходили все: поэты, музыканты, режиссёры, актёры. Стены видели столько имён, что проще перечислить тех, кого здесь не было. Довлатов, Окуджава, Ростропович, Вишневская — они оставили автографы в альбомах, а в воздухе остались их голоса.

Бродский чувствовал себя здесь хозяином. Заказывал блюда своей юности: пельмени, котлеты, холодец, иногда гуся — и неизменно виски. Странный выбор под солёный огурец? Для него — абсолютно естественный. Виски был частью его биографии, его «западного» воспитания, где фильмы и джинсы значили не меньше, чем книги.

Но главное — разговоры. Литературные баталии с Бродским были похожи на дуэли: он никогда не соглашался, всегда спорил, ломал привычные представления, бросал парадоксальные суждения. Сегодня — «Циники» Мариенгофа, завтра — «Марш Радецкого» Рота, послезавтра — Платонов как вершина мирового письма. В этом был он весь — блестящий, резкий, неудобный, заставляющий мыслить иначе.

Именно поэтому «Русский самовар» стал больше, чем ресторан. Это был культурный остров в эмигрантском Нью-Йорке — место, где за тарелкой борща и рюмкой водки продолжалась жизнь русской литературы. В ресторанной книге даже имеется такая запись от Иосифа:

«Зима. Что делать нам в Нью-Йорке,
 он холоднее, чем луна.
 Возьмем себе чуть-чуть икорки,
 и водочки на ароматной корке…
 Погреемся у Каплана»