
[1] Гарри Бардин, «Конфликт», 1983. [2] Бернард Хоффман, Жилой район Хиросимы, разрушенный атомной бомбардировкой, 1945. [3] Бернард Хоффман, Хиросима спустя два месяца после атомной бомбардировки 6 августа, 1945
КОНЦЕПЦИЯ
У победы есть смысл, пока можно представить, что будет после нее. В последние десятилетия холодной войны это условие перестало казаться само собой разумеющимся. СССР и США наращивали вооружения в расчете на то, что угроза ответного удара удержит противника от нападения. Однако безопасность все сильнее зависела от оружия, применение которого могло уничтожить не только врага, но и тех, кого оно должно было защитить.

«Ядерный покер» и «Атомная победа». Обложки американского Time и советского «Крокодила», 1983 год. Два образа тревоги перед возможной ядерной войной. [4] Обложка журнала Time от 31 января 1983 года. [5] Кукрыниксы. Его суфлер. Обложка журнала «Крокодил», № 16, 1983.
Война переставала быть столкновением армий, после которого одна сторона возвращается к мирной жизни. Под угрозой оказывалась сама возможность такого возвращения. Этот страх существовал не только в области большой политики. Представление о ядерной катастрофе проникало в культуру, становилось материалом фантастики, игрового кино и анимации. Особенно тревожным было то, что мир мог погибнуть без длительной войны и даже без сознательного решения ее начать. Для катастрофы было достаточно ошибочного приказа, неверно понятой угрозы или очередной попытки добиться военного превосходства. В начале 1980-х годов, когда отношения сверхдержав снова обострились, подобные опасения получили вполне конкретную историческую почву.
[6] Анатолий Петров, «Полигон», 1977.
К концу десятилетия переговоры о разоружении изменили политическую обстановку, но не отменили вопроса о том, как люди вообще научились считать угрозу уничтожения условием собственной безопасности.
В советской культуре эта проблема имела особое противоречие. Официальные призывы к миру соседствовали с представлением о справедливой войне и необходимости вооруженной защиты. Виновником угрозы можно было назвать противника, собственное оружие представить средством сдерживания, а военное превосходство оправдать заботой о будущем.
[7] Назим Туляходжаев, «Будет ласковый дождь», 1984.
Но чем отчетливее становились возможные последствия ядерного конфликта, тем труднее было сохранять это различие. Даже если известно, кто начал войну и по какой причине, что меняет такая правота для мира, в котором после победы может уже никто не остаться? Анимация оказалась особенно подходящим искусством для разговора об этой тревоге. В отличие от игрового кино она могла без больших постановочных ресурсов показать уничтоженный город, ожившее оружие или целую погибшую планету. Ее условность позволяла не только изображать невозможное, но и менять привычные отношения между предметами. Маленькое становилось опаснее большого, безобидная вещь превращалась в военную машину, а надежные стены переставали отделять человека от катастрофы.
[8] Михаил Титов, «Сражение», 1986.
В этом исследовании я обращаюсь к шести советским короткометражным фильмам, вышедшим с 1977 по 1988 год. Меня интересует, как в них меняется представление о войне и ее оправданиях по мере того, как становится ясной цена вооруженного противостояния. Антимилитаризм здесь не обязательно означает отрицание любой войны. Чаще он возникает из сомнения в самой военной логике, согласно которой оружие способно обеспечить безопасность, а победа оправдывает его применение.
[9] Роберт Саакянц, «Ветер», 1988.
Исследование разделено на три главы. Первая, «Логика противостояния», посвящена тому, как попытка добиться превосходства превращает оружие в угрозу для самих участников конфликта. Во второй, «Мир после войны», важно понять, что остается от привычной жизни после катастрофы и почему восстановление мира еще не гарантирует мира между людьми. Последняя глава, «Война без фронта», рассматривает исчезновение безопасного расстояния между войной и повседневностью. Эти три проблемы связаны между собой. Сначала война лишается управляемого исхода, затем становится ясно, какую жизнь она уничтожает, а в конце исчезает и место, где от нее можно было бы укрыться.
ЛОГИКА ПРОТИВОСТОЯНИЯ
[10] Анатолий Петров, «Полигон», 1977.
Военное противостояние строится на уверенности, что силу можно направить против определенного врага и остановить, когда цель достигнута. Однако чем совершеннее оружие, тем труднее удержать его действие в намеченных пределах. Средство защиты превращается в новую угрозу, а различие между нападающим и обороняющимся уже не гарантирует ни правоты, ни безопасности. В «Полигоне» (1977) Анатолия Петрова испытания танка сначала показаны с позиции наблюдателей. Сетка прицела превращает остров в площадку для стрельбы, а военные смотрят на машину издали, уверенные, что могут распоряжаться ее судьбой.
[11] Анатолий Петров, «Полигон», 1977.
Генералы рассчитывают с помощью изобретения вернуть утраченное колониальное могущество. Пока танк находится в поле зрения, а сами они остаются вне досягаемости, военное превосходство кажется им вполне управляемым.
Но рядом с этой уверенностью Петров помещает совсем другие образы. Разговор военных прерывается воспоминанием изобретателя о сыне.
[12] Анатолий Петров, «Полигон», 1977.
Монтаж связывает светлую домашнюю сцену с гибелью на войне через одно непрерывное движение. Жест отца, обещавший ребенку безопасность, оборачивается падением, от которого он уже не может его уберечь. Изобретатель решает ответить на эту смерть местью. Танк, способный распознавать испуг и направлять огонь на испуганного человека, обращается против генералов, которые только что восхищались его возможностями. Крупные планы лиц, снятых Петровым в технике «фотографики», теперь сменяют прежний взгляд через прицел. Военные больше не распоряжаются оружием и сами превращаются в цели.
[13] Анатолий Петров, «Полигон», 1977.
Однако и торжество изобретателя оказывается недолгим. В его памяти вновь возникает сын, но теперь мальчик не бежит к отцу, а отстраняется, испугавшись танка. Прежняя картина близости разрушается тем самым оружием, которое должно было за нее отомстить. Месть не возвращает утраченную жизнь, а только продолжает насилие, из-за которого она погибла.
[14] Анатолий Петров, «Полигон», 1977.
[15] Анатолий Петров, «Полигон», 1977.
Финал распространяет эту мысль за пределы личной истории. Спустя время дети снова играют на броне оставленного танка, пока прибывший корабль не принимает его за возможную угрозу. Попытка нанести предупредительный удар вызывает новый ответный огонь. Война возобновляется не потому, что кто-то уже напал, а потому, что возможность нападения кажется достаточным основанием стрелять первым.
[16] Анатолий Петров, «Полигон», 1977.
В «Конфликте» (1983) Гарри Бардина сама возможность уничтожения заключена в материале персонажей. Синие и зеленые спички до ссоры находятся в одном коробке. Но стоит провести между ними границу, складывая поперек площадки деревянные кусочки, и прежнее соседство превращается в территориальное противостояние.
[17] Гарри Бардин, «Конфликт», 1983.
Бардин использует спички не только как маленьких солдат. Они сталкиваются, сгибаются, ломаются, складываются в заграждения и плотные построения. Обыкновенная палочка может оказаться и телом участника войны, и частью сооружения, за которое он сражается. В этих превращениях есть почти детская изобретательность, но материал не дает забыть о собственной хрупкости. Дерево не становится прочнее от того, что из него выстроили армию. Напротив, чем теснее спички стоят друг к другу, тем легче огню охватить сразу весь строй.
[18] Гарри Бардин, «Конфликт», 1983.












