Диалектика трансгуманизма в киберперформансе

В эпоху доминирующего антропоцена человек наделил себя исключительной ролью в земном театре природных процессов. Он дал дефиниции всем известным живым и неживым объектам, по-хищнически экспансивно захватил территории и оградил их от неугодных животных, заселив флорой и фауной, которые были селективно изменены под людские нужды. Человек объявил монополию на интеллектуальность, сознание и, следовательно, любое витальное право. Человек отрицал эволюцию, защищая легитимность своего господства, а приняв её, захотел использовать как новый инструмент для укрепления превосходства. Человеку недостаточно поместить себя в центр мира, он стремится стать совершенством. Имплицитная тяга к идеалу проходила лейтмотивом через все века, рождала мифологические фантазии и религиозные размышления, творческие муки и научные открытия. И верующий, и апологет теории эволюции хрупки и уязвимы, подвластны болезням, увяданию и смерти. Гармонические колебания между Танатосом и Эросом толкали к мучительному рассуждению о будущем всего биологического вида.

Макабрическая пляска и по сей день питает мятущиеся души грёзами о бессмертии или существенном продлении жизни, о контролируемых генетических модификациях тела или усовершенствовании способностей за счёт машин, расширяющих границы человеческого мира [1].

Трансгуманизм — это плавильный котёл философских идей, в котором вскипают до пены апофеоза гуманистические ценности. В лекции о «Киберготике» Дмитрий Хаустов разбирает работу Стива Фуллера «Humanity 2.0» и утверждает, что в трансгуманизме человек не суверенен (в гуманизме он самозамкнутый суверенный объект), к нему должны быть подключены другие агенты, другие субъектности, а не объектности, которые производят мнимую человеческую суверенность. Путём расширения человеческой агентности Фуллер добивается ещё большего расширения человеческой исключительности, присущей гуманизму. Происходит усиление с помощью техники, но не на равных правах, а на уровне объектов, которые помогают человеку стать ещё исключительнее и усиливают спесишизм [2].

В этом исследовании было бы преступлением не упомянуть Стеларка, чьи киберпанковые перформансы пропитаны до мозга костей соком трансгуманизма. В некоторых работах он даже предвосхищает постгуманизм и антигуманизм, на мой взгляд. Однако произведения этого деятеля сайнс-арта не войдут в число рассматриваемого материала, поскольку являются хрестоматийными и заслуживают отдельного визуального исследования, а моя задача заключается в рассмотрении менее очевидных примеров для демонстрации путей развития трансгуманизма. Тем не менее, риторика известного био-художника будет подспорьем в моих рассуждениях. Апеллируя к маклюэновскому тезису «средство информации и есть сообщение», Стеларк называет тело «устаревшим». «Больше не стоит рассматривать тело как вместилище духовного или социального, но скорее как структуру, которую можно контролировать и модифицировать. Не как субъект, а как объект — и не объект желаний, а объект для дизайна» [3]. Многие киберперформеры идут дальше трансгуманизма, покидая границы антропоцена и исследуя будущее, в котором человеку будет выдана второстепенная роль.

Если трансгуманизм использует технику как очередной инструмент для развития человеческого вида, то постгуманизм предполагает равноправие с техникой и размывает классические гуманистические оппозиции: человек и животное, человек и машина, женщина и мужчина. Фуллер в ранее упомянутом «Humanity 2.0» проводит черту между трансгуманизмом и постгуманизмом, называя трансгуманиста ультрагуманистом, который сосредоточен на отличительных признаках человека и расширяет их как угодно, выходя за рамки биологических ограничений. Этой видоцентричной позиции противопоставляется постгуманист Бруно Латур. В АСТ (акторно-сетевой теории) он говорит о генерализованной симметрии и генерализованном изучении людей и объектов, создании парламента вещей, где вещи агентны и у них должны быть представители, защищающие их права. То же самое относится и к животным. Для Фуллера-трансгуманиста подобные инициативы не более, чем вздор [4].

Гимном постгуманизма без преувеличения можно назвать «Манифест киборгов» Донны Харауэй, который представляет собой гибридный текст не только на уровне содержания, но и на уровне формы. «Мой миф о киборгах — это миф о нарушенных границах, сильнодействующих сплавах и опасных возможностях», — пишет киберфеминистка [5]. Перформансы, о которых я буду говорить, исследуют смешение полярных в общественном сознании понятий, а акторы являют собой современных киборгов. Это оптимистическая ветвь развития трансгуманизма, которая импонирует мне больше всего. Кибер-органическая связь — произвольная связь по выбору, не естественная, не природная. По Харауэй нет ничего естественного, нет божественного интерфейса, платоновского мира идей, где прописаны чёткие натуральные формы [6]. «Киборг есть род разобранной и снова собранной постсовременной коллективной и личной самости» [7].

Если вспомнить произведения киберпанка, то во многих трансгуманизм берёт мрачные аккорды перехода на сторону техники. Стерлинг в киберпанк-антологии «Зеркальные очки» меняет тональность трансгуманизма и ставит в центр проблему выхода техники из-под контроля, техники, конфликтующей с нашей волей. Стеларк считает, что его тело, объект дизайна, полностью ему подвластно, Стерлинг же называет технику опасной и готичной [8]. Эта проблема будет встречаться в тревожных киберперформансах, где технологии захватывают власть над телом, дегуманизируют и отменяют его, будто вторя Нику Ланду о ничтожности человеческого перед лицом нечеловеческого, о киберготическом прочтении фрейдистских понятий влечения, в данном случае детерминированного влечения всего органического к смерти, о «разложении биосферы в техносферу» [9, с. 174]. «За своим эдипальным смыслом — концом личности — смерть является действенным виртуальным объектом, вызывающим конвергенцию, схождение. Никого нет» [9, с. 106].

Материал разделён на смысловые блоки, отражающие основные проблемные области: язык, чувства, телесность, одежда, движение и время. Каждый блок, подобно гипертексту, перетекает в следующий. Язык описывает мир, описывает нас, описывает чувства, ощущения, которые неразрывно связаны с телесностью. Ближе всего к телу одежда, цифровая одежда примеряется движением, а движение и время — абстрактные, но фундаментальные категории, в которых существует человек и которые он описывает посредством языка. Зацикленная мутация смыслов дробится на примеры трансгуманизма в киберперформансе, преломляющиеся в оптике постгуманизма и антигуманизма.

Я вывела тематическую систему, которую назвала матрицей постантропоценризма:

----> Трансгуманизм — Постгуманизм — Антигуманизм

→ Язык → Чувства → Телесность → Одежда → Движение → Время

«Мышление не обязательно только в том, что находится внутри головы, оно происходит, когда губы выбирают говорить, а рука выбирает писать»

--> Стеларк [11]

«Если мы пленники языка, тогда для побега из этой тюрьмы-дома требуются поэты языка, своего рода энзим культурного ограничения; киборганическая гетероглоссия — одна из форм радикальной культурной политики»

--> Донна Харауэй «Манифест киборгов» [12]

В этой работе зрители и есть перформеры, которые расширяют возможности языка через интерактивную систему, собранную из 1600 ультразвуковых распылителей, микрофона, системы распознавания голоса, компьютера, водяных насосов, системы фильтрации, стали, алюминия и акрила.

«„Облачный дисплей“ — это вертикальный фонтан, состоящий из 1600 ультразвуковых распылителей, управляемых системой распознавания голоса с машинным обучением. Когда участник говорит через микрофон, устройство записывает любые произнесенные слова или предложения, используя струйки чистого водяного пара. Слова появляются и медленно исчезают. Когда никто не говорит в микрофон, время от времени инсталляция превращается в водопад пара. Проект может работать на большинстве языков и распознает разные акценты» [13].