Динамическое возвышенное в эстетике заброшенных пространств

В детстве меня тянуло в заброшенные дома и пустые заводы сильнее, чем в любые обычные пространства. Летом мы с друзьями часто пробирались в разрушенные постройки в посёлке, где я проводила каникулы. До сих пор помню это странное чувство: страх, который почему-то не хотелось прекращать. Тёмные комнаты, лестницы с провалившимися ступенями, запах сырости, чужие вещи, оставленные в пустых помещениях: всё это одновременно пугало и притягивало. Казалось, что пространство хранит следы чьего-то присутствия, хотя людей там давно не было. Такие места воспринимались как застывшие во времени, не совсем живые, но и не окончательно мёртвые.

Позже я поняла, что это чувство не является моим индивидуальным опытом. Сегодня интерес к заброшенным пространствам превратился в массовое культурное явление. Миллионы людей смотрят видео об исследовании заброшенных больниц, заводов, тоннелей и городов после катастроф. Фотографии пустых торговых центров, разрушенных домов и ржавеющих аттракционов стали частью современной визуальной культуры. Появился даже отдельный термин «порнография руин» (ruin porn), которым обозначают эстетизацию разрушения и заброшенной архитектуры.

При этом интерес к руинам строится на странном противоречии: эти пространства вызывают тревогу, они напоминают о смерти, распаде, исчезновении и человеческой уязвимости, но именно это и делает их притягательными. Возникает вопрос: почему человеку нравится смотреть на то, что должно его пугать?

В этом исследовании я рассматриваю эстетику заброшенных пространств через понятие динамического возвышенного у Иммануила Канта. Для Канта возвышенное связано с переживанием чего-то опасного, чрезмерного и превосходящего человека, но при одном условии: наблюдатель находится в безопасности. Именно дистанция превращает страх в эстетическое удовольствие. Кант пишет в «Критике способности суждения»:

Мне кажется, современная культура переживает возвышенное именно через руины. Не через бесконечность природы, как в XVIII веке, а через разрушенную архитектуру, пустые города и пространства распада, что особенно актуально в эпоху капитализма.

Дополнительно я использую идеи Сиобхан Лайонс, которая называет эстетику руин «новым возвышенным»[2], работы Тима Эденсора о восприятии индустриальных руин [3].

Это исследование посвящено не столько самим руинам, сколько переживанию, которое они вызывают: тревоге, заворожённости и странному эстетическому удовольствию при столкновении с пространствами разрушения.

В «Критике способности суждения» Иммануил Кант разделяет прекрасное и возвышенное как два разных типа эстетического переживания. Прекрасное связано с гармонией, завершённостью формы и удовольствием от созерцания чего-то соразмерного человеку. Возвышенное, напротив, возникает там, где человек сталкивается с чем-то чрезмерным, пугающим или превосходящим его способность к полному восприятию [1].

Кант выделяет два типа возвышенного: математическое и динамическое. Для данного исследования особенно важно динамическое возвышенное, потому что оно связано с переживанием силы и опасности. Кант пишет:

Он приводит примеры бурь, скал, вулканов, океана. Все эти явления способны вызвать страх. Однако возвышенное возникает только тогда, когда человек наблюдает опасность с безопасного расстояния. Если угроза становится реальной, эстетическое переживание исчезает. Остаётся только страх[1].

Эта мысль кажется особенно важной для понимания современной эстетики руин. Заброшенные пространства тоже вызывают тревогу. Они связаны с распадом, смертью, исчезновением и утратой контроля, но человек чаще всего сталкивается с ними через экран, фотографию или относительно безопасное исследование пространства. Поэтому тревога превращается не в панику, а в эстетическое переживание. Современные руины отличаются от античных или романтических руин прошлого. Разрушенный храм XVIII века воспринимался как часть далёкой истории. Сегодняшние заброшенные пространства это остатки совсем недавнего мира: заброшенные торговые центры, школы, больницы и заводы напоминают не о древней цивилизации, а о хрупкости современной системы. Именно поэтому они воспринимаются с особенным трепетом [2].

Сиобхан Лайонс прямо связывает этот феномен с кантовским возвышенным. Она пишет:

Если раньше возвышенное связывали прежде всего с природой, то сегодня его место занимают постиндустриальные пространства и архитектурный распад. Руины становятся визуализацией человеческой конечности и возможного будущего. В них человек видит не только чужое исчезновение, но и собственное [2].

Заброшенное пространство отличается от обычного прежде всего тем, что перестаёт быть полностью понятным. Архитектура создаётся для порядка, комнаты имеют функцию, коридоры ведут к определённой цели, пространство организовано для жизни, работы или передвижения. В руине эта логика начинает разрушаться. Пространство больше не подчиняется привычному человеческому контролю.

Когда человек оказывается внутри заброшенного здания, возникает чувство неопределённости. Комнаты перестают быть просто комнатами. Двери могут вести в темноту, лестницы обрываться. Предметы сохраняют следы людей, которых давно нет. Из-за этого руина воспринимается не как пустое место, а как пространство отсутствия. Оно одновременно кажется и мёртвым, и всё ещё наполненным чьим-то присутствием.

Особенно сильное впечатление производят заброшенные жилые дома. Возможно, потому что масштаб понимания здесь ближе к человеку. Завод или больница могут подавлять своими размерами, но ощущение тревоги возникает и в обычном частном доме. В детской комнате с оставленными игрушками, в старой кухне, в выцветших фотографиях, в мебели, которую покинули слишком внезапно. Именно в таких деталях особенно остро чувствуется чужое исчезновение.

При этом размер пространства, как мне кажется, вообще не является решающим. Чувство трепета может вызывать как огромный разрушенный завод, так и маленький пустой дом. В обоих случаях человек сталкивается с чем-то похожим: с пространством, где жизнь когда-то присутствовала, но теперь исчезла, оставив только материальные следы. Именно это ощущение (не просто разрушения, а исчезновения человеческого присутствия) делает руины такими эмоционально насыщенными.

Во многом заброшенные пространства воспринимаются тревожно потому, что они нарушают привычное представление о времени. Обычная городская среда постоянно обновляется. Здания ремонтируются, улицы функционируют, пространство остаётся живым. Руина, напротив, словно застывает между прошлым и настоящим. В ней одновременно сохраняются следы жизни и признаки распада. Время становится видимым через пыль, трещины, ржавчину, облупившуюся краску и разрушенные поверхности [3].

Тим Эденсор в книге «Индустриальные руины: пространство, эстетика и материальность» пишет, что руины противостоят чрезмерно организованной современной городской среде.

Именно поэтому они воспринимаются более телесно. Человек ощущает пространство не только визуально, но и физически. Через холод, запах сырости, звук шагов, эхо пустых помещений и ощущение возможной опасности.

Мне кажется важным и то, что подобное переживание возникает не только при физическом присутствии внутри руины. Тот же страх, смешанный с заворожённостью, человек способен испытывать и через экран. Сегодня огромное количество людей смотрят видео о заброшенных зданиях, исследовании подземелий, пустых больницах или городах после катастроф. Зритель переживает очень похожее чувство: любопытство и странное удовольствие от наблюдения за пространством разрушения.

Это особенно интересно в современной культуре. Человек может никогда не оказываться внутри настоящего заброшенного здания, но всё равно испытывать сильный эмоциональный отклик через фотографии, фильмы или видео. Пространство руины начинает существовать как визуальный опыт. Более того, экран в каком-то смысле даже усиливает ощущение безопасной дистанции. Зритель переживает страх, оставаясь полностью защищённым.

Именно поэтому руины так сложно перестать рассматривать. Они позволяют соприкоснуться с тем, что обычно пугает человека, но делают это безопасно. В этом и заключается парадокс эстетики заброшенных пространств: разрушение начинает восприниматься как завораживающее.

Термин «порнография руин» (ruin porn) обычно используют для описания фотографий и видео, которые эстетизируют разрушенные пространства. Чаще всего речь идёт о постиндустриальных городах, заброшенных заводах, больницах, торговых центрах или территориях после катастроф. Сам термин появился как критика подобной эстетики и указывает на превращение реального разрушения в объект визуального потребления.

Одним из самых мощных магнитов для такого контента стала Чернобыльская зона отчуждения. Ещё до выхода нашумевшего сериала HBO, вокруг нее сформировалась целая субкультура. С начала 1990-х годов, игнорируя запреты и радиационную опасность, в Зону начали проникать «сталкеры». Ими двигало чистое любопытство, жажда приключений и желание прикоснуться к истории, которую пытались скрыть. Они проникали в заброшенные города, снимали свои «экспедиции» на камеру и выкладывали в сеть, создавая параллельную, неофициальную хронику того места, где время остановилось.

Этот контент оказался невероятно востребованным. Например, в 2017 году ролик блогера SlivkiShow о поездке в Припять за четыре дня набрал более 4 миллионов просмотров. Миллионы людей смотрели, как блогер ходит по брошенным квартирам, полуразрушенным школам и ржавому парку аттракционов. Зритель не просто получал информацию, он переживал путешествие по миру-призраку, оставаясь в полной безопасности на своём диване.

Похожая история случилась и с Ховринской больницей (ХЗБ). Эта огромная заброшенная стройка на севере Москвы стала настоящей легендой и культовым местом для всех любителей заброшенных пространств. Вокруг Ховринки, которая из-за формы напоминала логотип корпорации Umbrella из «Обители зла», сложились целые мифы. Её называли самым жутким местом Москвы, рассказывали о жертвоприношениях сатанистов и призраках.

Тысячи людей стремились попасть внутрь, чтобы проверить эти легенды. Сталкеры проникали в её подземелья, снимали видео и выкладывали их в сеть, делясь своими впечатлениями. Когда в 2018 году власти приняли решение о сносе Ховринской больницы, сталкеры восприняли это как личную трагедию. Они писали обращения к мэру, пытаясь спасти «культовое место», которое для многих было не просто грудой бетона, а символом ускользающей эпохи и пространством для исследования.

Здесь может возникнуть возражение. Кант писал о возвышенном как о переживании опасности с безопасного расстояния, а сталкеры и блогеры находятся внутри руин. Не противоречит ли это теории? По Канту, главное условие — не физическая удалённость, а отсутствие непосредственной, неминуемой угрозы жизни [1]. Сталкер, проникающий в заброшенную больницу, всё равно сохраняет контроль: он может в любой момент уйти, у него есть фонарь, связь, он оценивает риски. Реальная угроза (обвал, ядовитый газ) остаётся вероятной, но не неизбежной. Именно эта остаточная безопасность и превращает страх в эстетическое переживание. Если бы сталкер знал, что здание вот-вот рухнет, он бы испытывал только ужас, а не восторг. Таким образом, практика исследования руин не опровергает Канта, а показывает, что «безопасная дистанция» может быть не только географической, но и функциональной (способность уйти, наличие плана).

Вся эта визуальная одержимость Чернобылем и Ховринкой подчиняется уже знакомой нам логике кантовского возвышенного. Зритель смотрит на экран, видит разрушение, опасность, радиацию или мрачные подземелья, но при этом остаётся в полной безопасности. Как пишет Лайонс, «мировые события всегда дают нам возможность стать свидетелями разрушения в колоссальном масштабе с безопасного расстояния, потому что мы смотрим на них через чужой объектив»[2]. Именно эта дистанция превращает потенциальный ужас в завораживающее зрелище, объясняя, почему кадры из Припяти или тёмные коридоры Ховринской больницы продолжают собирать миллионы просмотров.

Кантовское возвышенное не ограничивается только динамическим аспектом. Есть ещё математическое возвышенное, которое Кант связывал со столкновением с чем-то «абсолютно великим» [1].

Вопреки распространённому мнению, Кант относил к сфере математически возвышенного не только природные стихии. Его главными примерами являются рукотворные сооружения: египетские пирамиды и собор Святого Петра в Риме [1]. В этом контексте возвышенное переживание у Канта напрямую зависит от оптики восприятия: рассматривать объект нужно с определённого расстояния — не слишком далеко, чтобы не потерять величие, и не слишком близко, чтобы иметь возможность охватить его в едином взгляде. В этот момент возникает то самое напряжение между способностью воображения и безграничностью объекта.

Но здесь кроется парадокс, который и сближает руины с космосом Канта. В пирамидах масштаб всё же соизмерим с человеческим восприятием, пусть и с трудом. Руина же лишает зрителя возможности оценить и сравнить её «былые» размеры с настоящими. Она представляет собой разрушенную систему координат, где некогда чёткие горизонтали полов и вертикали стен теперь хаотично обрываются, уходят в темноту или сливаются с завалами. Географ Тим Эденсор в своей работе «Industrial Ruins» замечает, что в руинах объекты «утрачивают свой статус отдельных сущностей, фрагментируясь и растворяясь как дискретные единицы», «они противоречат нашему привычному ощущению перспективы» [3].

В результате теряется привычный масштаб. Мы не можем просто «измерить» взглядом ангар, где дальняя стена тонет во мраке, или подземный бункер, где коридоры теряются в бесконечности. Человек видит лишь фрагменты, а воображение бессильно достроить «целое». Мы сталкиваемся здесь не столько с «абсолютно великим», сколько с «абсолютно утраченным». Огромная пустота, лишённая порядка и функций, перестаёт быть соразмерной восприятию. Именно эта невозможность охватить пространство целиком, усиленная ощущением неизбежного распада, и порождает то самое смешанное чувство. Это неудовольствие от осознания ограниченности нашего восприятия и, одновременно, удовольствие от того, что наш разум способен осмыслить этот хаос [1][3].

Итак, почему же нас притягивают руины? Кантовское динамическое возвышенное даёт чёткий ответ: страх перестаёт быть отталкивающим, когда мы наблюдаем его с безопасной дистанции. Заброшенные здания и города напоминают о смерти и уязвимости, но экран или просто возможность уйти превращают ужас в эстетическое удовольствие. Точно так же работают фильмы ужасов: мы платим за билет, чтобы испугаться, потому что знаем, что опасность ненастоящая. Кант объясняет этот парадокс ещё до изобретения кинематографа. Математическое возвышенное добавляет ещё один слой: подавляющий масштаб пустоты заставляет воображение спотыкаться, но разум получает удовольствие от этой борьбы. Руина оказывается зеркалом, в котором мы видим не только чужое прошлое, но и собственное будущее, и именно эта способность показывать исчезновение, не убивая, делает заброшенные пространства столь завораживающими.