
Дмитрий Александрович Пригов. 1940 — 2007.
Рубрикация
Введение.
2. Концепция исследования.
3. Раздел I. Стихограммы: слово как изображение (1970–1980-е).
4. Раздел II. Проект ДАП: советский миф как материал (1980–1990-е).
5. Раздел III. Постсоветский Пригов: язык после мифа (1990–2000-е).
6. Заключение. Выводы исследования.
Введение
Дмитрий Александрович Пригов (1940–2007) — одна из ключевых фигур московского концептуализма, художник, поэт и автор масштабного «проекта Д. А. П.» (ДАП), который сам он называл «тотальным произведением искусства». Для визуального исследования Пригов принципиально важен потому, что его творчество разворачивается на границе слова и изображения. Он начинал как график, а с 1970-х годов разрабатывал серии «Стихограмм» — визуальных поэм, в которых советские лозунги, цитаты и клише превращаются в изобразительные объекты. Параллельно он создавал тексты, перформансы, картины и «портреты», объединенные единой эстетической идеей — «перформатизмом», то есть пониманием искусства как непрерывного действия, а не производства отдельных «вещей».Проблема, вокруг которой выстроено исследование, формулируется так: что происходит с советским идеологическим языком, когда художник перестает «разоблачать» его в привычном смысле и начинает работать с ним как с визуальным материалом? Пригов не писал «антисоветских» картин. Он брал готовые формулы советской речи — лозунги, некрологи, обращения, газетные штампы — и помещал их в такие визуальные и поведенческие контексты, где их «идеологичность» обнаруживалась как пустота, как механизм, который больше не производит смысла, но продолжает работать по инерции.Ключевой вопрос исследования: каким образом Дмитрий Пригов трансформирует советский идеологический язык из инструмента власти в визуальный объект, подлежащий анализу, и как этот метод меняется при переходе от советского периода к постсоветскому?
Д. А. Пригов. Интерьеры. Из цикла «Рисунки на репродукциях». 1994 год
Гипотеза состоит в том, что творчество Пригова представляет собой не смену «советской» темы «постсоветской», а последовательное развертывание одного приема.Этот прием можно назвать «деконструкцией через удвоение»: Пригов не отменяет советский язык и не «критикует» его извне, а воспроизводит его с гипертрофированной точностью, доводя до той точки, где язык обнаруживает свою пустоту. В «Стихограммах» это происходит на уровне листа бумаги: слово и образ совмещаются так, что «разоблачительный потенциал» слова становится видимым. В проекте ДАП — на уровне целой художественной системы, которая пародирует советскую идеологию через гиперпродукцию текста. В постсоветский период тот же метод переносится на критику новых идеологий — массмедиа, гендерных дискурсов, «псевдолиберальных» клише.
Концепция исследования
Дмитрий Пригов — центральная фигура московского концептуализма, чье творчество позволяет рассмотреть ключевую для курса проблему: как искусство, существовавшее в условиях идеологического контроля, выработало стратегии, оказавшиеся продуктивными далеко за пределами советского контекста. Пригов интересен не как «поэт-диссидент» и не как «художник-критик режима», а как конструктор визуально-языковых систем, в которых советский язык используется как материал для сборки новых, «пустых» значений. Именно поэтому его работы дают материал для визуального исследования, а не для литературоведческого анализа: главное здесь — не «что сказано», а «как устроено высказывание».
Д. А. Пригов. Хармс. Из серии «Русская живопись с именами художников авангарда». Конец ХХ — начало ХХI века. Государственный Эрмитаж
Раздел I. Стихограммы: слово как изображение (1970–1980-е)
«Стихограммы» — серия работ, в которых Пригов совмещает вербальное и визуальное так, что они перестают быть «иллюстрацией» друг друга. Впервые опубликованные в 1985 году, эти работы возникают «на стыке вербальности и визуальности» и разоблачают дискурс советской власти, классической литературы и мейнстрима. Пригов использует советскую речь — лозунги, цитаты, газетные штампы — и помещает её в такой визуальный контекст, где слово обнаруживает свою пустоту и механистичность.
Один из примеров — стихограмма «АЯ», где слово не только написано, но и «изображено»: его графическая форма становится самостоятельным объектом. Пригов писал, что создаваемые им изображения показывают «внутреннюю жизнь привычного и стертого советского языка, которая может быть трагичной и напряженной». Визуальный ряд здесь не «украшает» текст, а деконструирует его: зритель видит, как слово работает как изображение, и это делает его идеологичность видимой.
Дмитрий Пригов. Стихограмма «АЯ»
Ключевой момент их возникновения — самиздат. Тексты Пригова в то время распространялись в машинописных копиях, которые выглядели неаккуратно: буквы были нечёткими, а строчки — кривыми. Пригов не просто принял эту «неполноценность», но и осознанно превратил её в художественный метод. В «Стихограммах» буквы «то расступаются, то наползают друг на друга, словно в процессе перепечатывания происходит какой-то сбой». Таким образом, технический дефект самиздата стал источником нового жанра.
Дмитрий Пригов «Ин вино веритас, а в пиве что?»
Сам Пригов, однако, настаивал, что это не просто «графическая поэзия». В предуведомлении к серии он писал, что его листы — это «прежде всего динамика, столкновение живущих текстов, что воспринимается только в чтении как в процессе». Он парадоксально отказывался называть свои работы синтетическим жанром, оставляя зрителя/читателя в состоянии выбора между двумя способами восприятия.
Дмитрий Пригов «Поезд дальше не пойдет»
Раздел II. Проект ДАП: советский миф как материал (1980–1990-е)
Проект ДАП — это масштабная художественная система, в которой Пригов конструирует образ «Дмитрия Александровича Пригова» как персонажа, «ударника», «гиперпродуцирующего» тексты и жесты. Исследователи описывают это как «перформатизм»: искусство понимается не как создание «вещей», а как непрерывное действие, в котором художник «влипает» в предзаданную проблематику и пародирует её изнутри.
Дмитрий Пригов «Банка автобиографии» (1975)
«Советская бюрократическая автобиография — это текст, который каждый должен был начинать одинаково. Пригов помещает этот текст в банку, превращая его в консервы. Зритель видит не „личность“, а „тару“ для личности — форму, которая оказывается пустой».
На «банку автобиографии» наклеен лист бумаги, где почерком Пригова начинается стандартная автобиография: «Я, Пригов Дмитрий Александрович…». Это не просто цитата, а материализация бюрократического ритуала. Советская автобиография — это текст, который каждый должен был начинать одинаково, независимо от реальной жизни. Пригов берет эту формулу и заключает её в банку, как консервы.
Для гипотезы это ключевой пример «деконструкции через удвоение»: художник не пишет «антисоветскую автобиографию», а воспроизводит её с гипертрофированной точностью, помещая в форму, которая обнаруживает её пустоту. Банка здесь — это и тара для личности (советская бюрократия требует, чтобы личность была «упакована» в стандартный текст), и консервы (то, что должно храниться, но на самом деле уже мертво). Зритель видит не «личность», а форму, в которую личность должна быть втиснута.
Дмитрий Пригов «Память» 1987
Д. А. Пригов. Банка будущего. 1970-е.
«Советская утопия („будущее“) заключена в банку. Черный фон и красный шарик — это и „солнце“, и „око“ власти одновременно. Пригов не спорит с утопией; он показывает, что она уже „законсервирована“ — то есть мертва, но все еще хранится на полке».
«Банка будущего» устроена сложнее. На первый взгляд, это ироническая упаковка советской утопии: «будущее» — ключевое слово советской идеологии — помещено в консервную банку, как продукт длительного хранения. Но детали усложняют картину. Чёрный беспросветный фон, на котором белыми буквами выведено «будущее», — это не просто «пустота»; это отсутствие горизонта, характерное для позднесоветского ощущения времени. А маленький красный шарик, который «солнышком сиял» на этом фоне, — это и «солнце коммунизма» (утопический символ), и «всевидящее око» (глаз власти), которое Пригов будет разрабатывать в «Плачущем глазе».
Особую роль играет надпись «Газеты — правда жизни». Она вводит в объект медиа-измерение: газета, которая должна была нести «правду» о будущем, сама становится материалом банки (в технике указана газета). Пригов как бы говорит: советская утопия была не просто «идеологией», а медийным продуктом, который сегодня можно только «законсервировать» как исторический артефакт.
В контексте гипотезы «Банка будущего» показывает, что метод Пригова работает не только с «прошлым» (автобиография), но и с «будущим» как идеологическим конструктом. Он не «опровергает» утопию; он удваивает её, помещая в банку, — и в этом удвоении она обнаруживает свою пустоту и медийную природу. «Будущее» оказывается не временем, а упаковкой, которую можно хранить на полке рядом с «автобиографией» и «вопрошанием».
