post

Еврейский музей — один из первых в стране стал работать с ментальным здоровьем, социальной тревожностью и другими невидимыми барьерами. Мы хотели понять, как в музее формируется атмосфера принятия, почему именно культура способна стать пространством поддержки — и где проходит граница между художественным и социальным. Об этом мы поговорили с исполнительным директором Еврейского музея и центра толерантности Кристиной Краснянской.

Кристина Краснянская — российский искусствовед, куратор, исполнительный директор Еврейского музея и центра толерантности.

В последнем определении ИКОМ музей впервые назвали «инклюзивным» и «этичным». Что это означает на практике в вашем музее?

«Инклюзивный» означает, что мы в наших пространствах, программах и проектах учитываем особенности и потребности самых разных людей в том числе с аутизмом, сенсорными особенностями, социальной тревожностью — для тех, чья уникальность создает социальные барьеры между ними и социумом. «Этичный» — что мы берем на себя ответственность не только за сохранение культурного наследия, но и за то, как люди себя чувствуют в наших стенах.

На практике это выглядит так: рядом с выставкой о еврейской истории мы проводим форум-спектакль о травле на работе, а в том же пространстве, где хранятся древние артефакты, люди учатся справляться со стрессом и выгоранием. Мы поняли: музей — это не просто место, где показывают прошлое, а пространство, где помогают жить в настоящем. Этика для нас означает признание того, что каждый человек, переступивший наш порог, имеет право не только на культурное обогащение, но и на человеческое понимание.

Программы для людей с депрессией, форум-спектакли о выгорании — как вы объясняете попечителям, что это музейная деятельность?

Я показываю им статистику: каждый восьмой человек в мире живет с ментальными расстройствами, в России 13 миллионов людей находятся в состоянии выгорания. Это не какая-то маргинальная проблема, это наша аудитория. Человек может любить Бродского и быть в депрессии, человек может интересоваться женщинами-режиссерами и при этом иметь тревожное расстройство. Человеку может быть интересен Шагал и вместе с тем он может чувствовать, что в нём поселилась ксенофобия и когнитивные искажения, от которых хочется избавиться. Всё время «и», никогда «или».

Когда мы запустили «Управляя турбулентностью» в 2022 году, желающих зарегистрироваться было больше, чем стульев в зале. Тысячи москвичей получили поддержку, и многие из них до сих пор наши постоянные посетители.

Попечители — люди практичные, они понимают, что музей, который решает актуальные проблемы общества, становится незаменимым. Приходят люди за чем-то одним, но всегда остаются ради чего-то другого, и возвращаются — ради атмосферы принятия. Мы не отказываемся от искусства, новые временные выставки у нас появляются 4-5 раз в год, мы расширяем его возможности. Тот же форум-спектакль — это по-прежнему культура, но культура, которая помогает в себе разобраться здесь и сейчас. В мире, где ментальное здоровье стало глобальным вызовом, такой музей получает особую социальную значимость и, как следствие, поддержку.

Проект «Управляя турбулентностью» собрал тысячи людей в кризисный момент. Должен ли музей брать на себя роль психологической поддержки общества?

Музей не должен заменять психологов и психиатров, у нас разные задачи и компетенции. Но мы можем быть первой линией поддержки, особенно для тех, кто стесняется обратиться к специалистам или просто не понимает, что именно не так. Мы увидели, что людям нужна не только профессиональная терапия, но и просто место, где можно почувствовать себя «в порядке». Музей стал таким местом — безопасным, лишенным стигмы, давления, «моральной обязаловки», необходимости молчать или, наоборот, высказываться.

Наша новая роль и проще, и сложнее: быть мостом между разными людьми, и между человеком и профессиональной помощью. После теракта в «Крокусе» мы снова запустили проект, потому что стало ясно — в критические моменты общество нуждается в пространствах коллективного разговора без повышенных тонов. Музей остается одним из немногих мест, где можно собрать людей не вокруг политики или религии, а вокруг общечеловеческих ценностей и потребности в поддержке.

Ваши посетители приходят не только за искусством, но и за человеческим отношением. Как это меняет работу музейных сотрудников?

Разграничим зоны ответственности: психологическим измерением занимаются специалисты Центра толерантности. Там работает команда профессионалов: методологов, педагогов и игропрактиков во главе с Анной Макарчук, даже PR-специалист имеет психологическое образование. Они и разрабатывают программы, и проводят публичные мероприятия, и обучают волонтеров. У нас даже есть «Котоприемная» — ящик, куда можно анонимно положить свою беду-жалобу-вопрос, и психологи ЦТ обязательно ответят публично или приватно, как попросит автор.

Классические музейные сотрудники — смотрители, экскурсоводы — остаются в своих профессиональных рамках, но и умеют помочь, если это потребуется. И, конечно, они знают, как работать с посетителями с инвалидностью и особыми потребностями.

Дело в общей атмосфере. Когда в соседнем зале проходит арт-терапия для онкопациентов, в аудиториях-трансформерах мастер-класс по рисованию для детей с РАС, а в фойе — тренинг по преодолению выгорания, весь коллектив понимает: мы работаем не просто с посетителями, а с людьми, которые пришли сюда за помощью. Это создает особую культуру внимания и деликатности.

В чем преимущество «музейной терапии» перед традиционной психологической помощью? Почему люди выбирают галерею вместо кабинета психолога?

Мне не хотелось бы говорить о «преимуществах» языком инфобизнеса и лозунгов. Мы не ставим себя выше медицинской помощи — это разные инструменты для разных ситуаций. Кому-то нужен врач-психиатр и медикаменты, кому-то — КПТ, а кому-то подходят музейные форматы. Мы работаем с людьми, которые либо просто не нуждаются в традиционной терапии, либо не готовы к ней, не осознают своей потребности.

Наша сила — в научно доказанной терапевтичности самого искусства. Само созерцание произведений искусства активирует те же зоны мозга, что и медитация, снижает уровень кортизола и стимулирует выработку дофамина. А когда человек создает что-то своими руками в среде, насыщенной искусством, эффект многократно усиливается. Мы не изобретаем велосипед, мы используем то, что работало веками, но теперь делаем это осознанно и системно, изучая форматы и проводя собственные исследования.

Плюс, у нас есть возможность создавать безопасную среду для тех, кто боится стигмы традиционной терапии.

Где граница: когда музей перестает быть музеем и становится социальным центром?

Музей остается музеем, пока в центре его деятельности — искусство и коллекции. Но если раньше человек был объектом воздействия («мы показываем, вы смотрите»), то теперь он стал равноправным собеседником.

Граница проходит там, где заканчивается связь с культурным наследием и художественным опытом. Если мы начнем просто проводить тренинги или заниматься психотерапией — это уже не музей. Но пока мы используем силу искусства для работы с собой, пока помогаем людям через эстетический опыт и творчество, мы остаемся культурной институцией, которая расширила свою социальную ответственность до пределов, которые требует от нее 2025 год и XXI век. Наша задача — не заменить врачей, а показать, что культура тоже может быть помощью. И пока это работает через музейные средства — коллекции, выставки, образовательные программы — мы музей, а не поликлиника или социальная служба.

Как изменилась концепция музейной аудитории? Если раньше это были «посетители», то кем они становятся сейчас — пациентами, участниками, соавторами? И как это влияет на стратегию работы музея?

Если раньше посетитель был «сосудом для отгрузки музейных истин», то теперь он стал соавтором собственного музейного опыта. Еврейский музей и центр толерантности с самого начала был интерактивным и открытым, но теперь мы окончательно перешли от монолога к диалогу: не «мы знаем, вы слушайте», а «давайте вместе разберемся».

Практически это означает, что человек приходит не за готовыми ответами, а за возможностью задать свои вопросы — произведениям искусства, истории, самому себе. В арт-терапии участник не пассивно получает лечение, а активно создает что-то своими руками. В форум-спектаклях зритель буквально переписывает сюжет. В лабиринтах дилемм или на табу-токах спорит и не боится поменять мнение в процессе.

Это кардинально меняет нашу работу: вместо того чтобы транслировать экспертные знания, мы создаем условия для личного открытия. Получается, что у каждого свой музей. В этом смысле наша коллекция бесконечно растет — она множится в людях, живет их жизнями, отвечает на их вопросы, дает им силы. Только так, мне кажется, можно сохранить человечность в XXI веке.

Исследование концепции «Доля зрителя». Как зритель придает смысл абстрактному искусству

Команда Музейной лаборатории в сотрудничестве с экспертами Центра толерантности Еврейского музея обратилась к одному из ключевых вопросов современного музейного пространства: как особенности восприятия влияют на интерпретацию произведений искусства — особенно абстрактных. Команда Центра ведет просветительский телеграм-канал «Давай по-человечески», где научные исследования из области психологии, инклюзии и музейной педагогики переводятся и адаптируются по-человечески. В основе нашего общего обзора — исследование «The Beholder’s Share: Bridging art and neuroscience to study individual differences in subjective experience», опубликованное нейробиологами из Колумбийского университета в 2025 году. Именно такие исследования позволяют взглянуть на нейроразнообразие не как на препятствие, а как на важнейший ресурс. Это подводит нас к одной из ключевых идей дайджеста: потенциал науки как опоры для инклюзивного будущего музеев.

Теория, которой сто лет

Концепция «доли зрителя» (Beholder’s Share) была сформулирована искусствоведом Эрнстом Гомбрихом в книге «Искусство и иллюзия» в 1960 году. Согласно этой теории, художественное произведение обретает завершённость только в момент встречи со зрителем, который привносит в него собственный опыт, ассоциации и эмоции. Особенно ярко это проявляется в абстрактном искусстве: лишённое узнаваемых форм, оно приглашает зрителя к более активному участию в создании смысла.

Идея кажется интуитивно убедительной, ведь мы нередко замечаем, как по-разному люди воспринимают одно и то же произведение. Однако эмпирических доказательств теории долгое время не хватало — проверить ее с помощью современных методов нейробиологии взялась команда исследователей из Колумбийского университета под руководством нобелевского лауреата Эрика Канделя.

Как измерить субъективность

Исследователи разработали эксперимент. Они отобрали 164 картины художников-абстракционистов, которые в начале карьеры писали фигуративные работы, а затем перешли к абстракции. Это позволило контролировать индивидуальные особенности стиля, сравнивая работы одних и тех же мастеров.

Первый этап: 30 участников онлайн-исследования описывали каждую картину в 280 символах, «как объяснили бы другу». Исследователи измерили семантическую схожесть описаний с помощью алгоритмов обработки языка и обнаружили: описания абстрактных работ значительно более разнообразны, чем фигуративных.

Второй этап оказался более впечатляющим. 29 участников рассматривали те же картины в МРТ-сканере, выполняя простую задачу: решить, подходит ли произведение для выставки «через несколько дней» или «через несколько лет». Это задание было основано на теории уровня конструирования: абстрактные объекты мы мысленно относим к более далёкому будущему.

Мозг как детектор индивидуальности

Главное открытие заключалось в том, что абстрактное искусство вызывает более различающиеся между людьми паттерны мозговой активности. Исследователи вычислили «индекс несходства» — насколько по-разному реагируют мозги разных людей на одну и ту же картину.

Для абстрактных работ этот индекс оказался значительно выше, чем для фигуративных. Более того, чем более абстрактной оценивалась картина независимыми экспертами, тем больше различались реакции участников. Но самое интересное — где именно в мозге проявлялись эти различия. Исследователи проанализировали активность в разных областях: от первичных зрительных зон до сложных когнитивных сетей. Оказалось, что в зрительной коре — областях, отвечающих за обработку цвета, формы и движения — различия между людьми были минимальными. Мы все примерно одинаково видим пятна, линии и цвета.

Различия проявились в сети пассивного режима работы мозга (default mode network, DMN) — областях, которые активны в состоянии покоя и связаны с внутренними процессами: воспоминаниями, мечтами, самоанализом. Эта сеть включает предклинье и медиальную префронтальную кору — зоны, где происходит интеграция личного опыта с поступающей информацией.

Практические выводы

Результаты исследования элегантно подтверждают теорию «доли зрителя» на нейробиологическом уровне. Когда мы смотрим на абстрактную картину, наш мозг не просто обрабатывает визуальную информацию — он активно ищет смысл, опираясь на уникальный личный опыт.

Фигуративное искусство предоставляет готовую «дорожную карту» для интерпретации: лицо — это лицо, дом — это дом. Абстрактное же искусство оставляет нас наедине с собственными ассоциациями, воспоминаниями и эмоциями. Именно поэтому пятна Роршаха работают как психологический тест, а «Чёрный квадрат» Малевича каждый видит по-своему.

Интересно, что исследователи также обнаружили связь между индивидуальными различиями в мозговой активности и тем, насколько участникам нравились картины. Это подтверждает, что субъективность восприятия искусства — не побочный эффект, а фундаментальная характеристика эстетического опыта.

Это исследование может быть полезно для:

Арт-терапии: понимание того, как абстрактное искусство активизирует внутренние процессы, может помочь в разработке более эффективных терапевтических подходов.

Образования: знание о том, что абстрактное искусство требует более активного участия зрителя, может изменить подходы к художественному образованию.

Маркетинга: различия в восприятии абстрактного искусства могут служить маркерами индивидуальных потребностей зрителя.

Инклюзивный отдел Еврейского музея и центра толерантности

post

Мы поговорили с куратором инклюзивных практик Еврейского музея и центра толерантности, о том, как музей создает доступную среду и почему инклюзия — это не спецпрограмма, а естественная часть музейной жизни.

Аюна Мархаева — куратор отдела инклюзивных практик Еврейского музея и центра толерантности.

Что для вас лично означает инклюзия в музейной среде?

Инклюзия для меня означает, что музей открыт для всех вне зависимости от возраста, национальности и опыта. Музей оказывается третьим местом для человека, куда он может прийти и получить информацию, посмотреть на искусство, послушать лекцию, обсудить фильм, принять участие в лабораториях, мастер-классах и спектаклях. При этом его участие не будет ограничено никакими барьерами и стереотипами. Здесь человек будет прежде всего посетителем музея, а не лицом с инвалидностью, которому постоянно напоминают об ограничениях, которые на самом-то деле в среде, а не в нём.

Поэтому, например, в инклюзивной работе мы используем принцип People-first language: личность человека важнее его диагноза или особенностей.

С чего началась работа над доступной средой в Еврейском музее? В чем заключается ваши цели и задачи в рамках данного направления?

Chapter:
3
4
5
6
7
hse.space
Unlock new opportunities in education, career, and creativity with HSE SPACE, the digital platform from HSE University. This online hub connects students, faculty, employers, and professional communities, empowering users to build dynamic digital portfolios, showcase extracurricular achievements, participate in competitions, and launch successful careers.
educational projects
extracurricular activities
startups
academic digest
We use cookies to improve the operation of the HSE website and to enhance its usability. More detailed information on the use of cookies can be fou...
Show more