Рубрикатор
- Концепция (вступление)
- Кант о гении, вкусе и духе
- «Вкус без гения»: салонная живопись на примере Вильяма-Адольфа Бугро
- «Гений без вкуса»: поздний Уильям Тёрнер
- Сопоставление
- Заключение
- Библиография
Концепция
Случалось ли вам стоять перед картиной, не понимая её, и всё же не иметь сил отойти? И наоборот: смотреть на безупречное, «правильное» полотно, где всё на месте, но не чувствовать эмоционального притяжения? Первое это опыт «гения» без «вкуса». Второе это уже опыт «вкуса», но без «гения». Кант помогает объяснить, как устроен этот внутренний отклик и почему он вообще возможен.
В «Критике способности суждения» Кант вводит три понятия, которые позволяют описать, как строится искусство.Дух — это искра, жизнь произведения. Когда смотришь на вещь и чувствуешь: «в ней что-то есть, она живая» — это дух. Он заставляет мысль и чувство зрителя играть, а не спать: взгляд возвращается к картине, ассоциации продолжают множиться, и вы не можете до конца сформулировать, что именно вас держит. Без духа всё правильно, но мертво: форма на месте, но жизни при этом нет.Гений — это умение придумать своё, новое. Не по шаблону, не «как у всех». Гений находит такой образ, который раньше никому не приходил в голову, и делает так, что другие это чувствуют. Он даёт новое правило и это правило становится образцом для следующих.Вкус — это умение сделать красиво и понятно. Он наводит порядок, убирает лишнее. Без вкуса даже самая яркая идея превращается в кашу, которую никто не поймёт; вкус делает её сообщаемой, то есть такой, чтобы её мог разделить другой зритель.
Казалось бы, эти три способности неразделимы: произведение искусства требует и жизни (духа), и правила (гения), и сообщаемости (вкуса). Но Кант так же пишет, что в реальных произведениях они расходятся: «В одном гений без вкуса, в в другом вкус без гения». Произведение может быть оригинальным, но бесформенным; или формально безупречным, но не создающим нового правила. И тогда вопрос не в том, «кто лучше», а в том, что происходит с кантовским понятием искусства, когда эта теоретическая возможность становится историческим фактом, то есть когда целые направления живописи начинают воплощать её на практике.
«…если при столкновении этих двух свойств (вкуса и гения) в художественном произведении следует чем-либо пожертвовать, то это скорее должно относиться к гению.»
@ Иммануил Кант
Кант создал «Критику способности суждения» в 1790 году, когда европейская живопись ещё не знала раскола, который позднее сделает эту формулу исторически наглядной. Это была эпоха неоклассицизма, когда в искусстве создавали работы с оглядкой на античные традиции. Данная работа обращается к первой половине XIX века, когда изящное искусство приобретает переходный характер. Спустя тридцать лет живопись с точностью воспроизводит кантовскую антиномию в двух противоположных лагерях, каждый из которых доводит одну из её сторон до предела.
В 1640-х годах французское художественное производство всё ещё регулировалось средневековой цеховой системой, прежде всего парижским цехом живописцев и скульпторов, опиравшимся на уставы 1391 года. Подобные ремесленные организации обеспечивали постоянное производство и торговлю: они обладали монополией на работу в городе, контролировали качество и защищали права своих участников. Цехи жёстко регулировали профессиональную жизнь как мастеров, так и ремесленников. Живопись и скульптура официально считались ремеслом, а не свободным искусством, поэтому их представители подчинялись цеховым правилам, контролю и налогам.
«Ремесленники с инструментами» (фрагмент миниатюры из посвятительного пролога герцогу Беррийскому). Неизвестный мастер, середина XV века (ок. 1480 г.)
Те, кого воспринимали как «настоящих художников», считали унизительным находиться в одном цехе с обычными ремесленниками. Они видели себя интеллектуалами, равными поэтам и учёным. Однако по парижским законам королевский живописец, писавший картины на мифологические сюжеты, юридически приравнивался к маляру, красящему заборы, или к резчику мебели. Старейшина цеха мог в любой момент проверить мастерскую, измерить, например, толщину доски и потребовать переделать работу; он мог и выставить требование об уплате цехового налога. Мастерам это казалось оскорбительным: как полуграмотный ремесленник-вывесочник мог критиковать их труд? Кроме того, им запрещалось нанимать помощников и брать частные заказы в Париже, если художник не сдал ремесленный экзамен. Так, Никола Пуссен столкнулся с травлей со стороны ремесленников во время украшения Лувра.
Во время Фронды конфликт между художниками и ремесленниками, почувствовавшими безнаказанность, достиг пика. Победа королевской власти сделала возможным создание салонов и официальное признание художников. После Фронды ремесленники в глазах правящей семьи выглядели политически неблагонадёжными, поэтому художники получили полную поддержку.
Франсуа-Жозеф Хайм. Парижский Салон 1824 года, 1827 г.
20 января 1648 года (формальное учреждение произошло 27 января, и только 1 февраля оно юридически было основано) группа художников во главе под покровительством регентши Анны Австрийской и первого министра (канцлера) Пьера Сегье основала Королевскую академию живописи и скульптуры. Появление салона должно было наглядно показать разницу между «высоким искусством» и обычным ремесленным трудом. Преследовались и другие цели: художники получали стипендии, заказы и привилегии от монархов, а подобная выставка служила отчётом перед правящей верхушкой о результатах работы. Важнейшей же целью было прославление правителей, что и стало тем элементом, который склонил искусство в одну, гипертрофированную сторону.
Между основанием академии в 1648 году и расцветом интересующей нас академической системы XIX века лежит полтора столетия институциональной эволюции: восстановление Салона в 1748 году, споры о «рисунке и цвете» в середине XVIII века, реформа Давида накануне революции и последующая реорганизация академического образования при Наполеоне. К XIX веку французская академическая система представляла собой зрелый механизм с устоявшейся иерархией жанров, системой медалей, пенсионерством в Риме и жёстким жюри Салона. Именно эта зрелая система, а не её полуторавековой давности истоки, и стала той средой, в которой «вкус» приобрёл институциональную форму и смог достичь своего предельного выражения.
Кант о гении, вкусе и духе
До этого мы обозначили три силы, которые участвуют в создании и восприятии искусства: дух (жизнь), гений (оригинальность) и вкус (форма). Теперь нам нужно понять, как именно они взаимодействуют внутри теории Канта. Позже, анализируя произведения Уильяма Тёрнера и Вильяма-Адольфа Бугро, мы применим теорию Канта и рассмотрим что именно перевесило в работе, почему так произошло и как это влияет на восприятие.
В «Критике способности суждения» Кант описывает процесс восприятия прекрасного как «свободную игру» двух наших способностей: воображения и рассудка.Воображение — это то, что поставляет материал, создает образы и ассоциации (это работа духа). Оно приводит к созданию чего-то нового и необычного.Рассудок — это наша логика, способность упорядочивать и схватывать форму (это работа вкуса). Он требует порядка и правил.

Представьте, что вы смотрите на облака. Воображение рисует вам в облаке замок. Но вы одновременно понимаете, что это просто облако, потому что работает рассудок. В этот момент ваши способности находятся в гармонии: воображение играет, а рассудок не мешает ему, но и не дает ему уйти в полный хаос. И Кант подчеркивает, что для настоящего произведения искусства нужен баланс. Если работает только воображение, получается хаос, который невозможно понять (гений без вкуса). Если работает только рассудок, получается сухая схема, которая никого не трогает (вкус без гения).Изображения, представленные в этом блоке созданы с помощью чата GPT с целью яснее донести свои мысли.
Однако баланс этот не является арифметическим равенством. В § 49 Кант вводит понятие духа как «принципа, оживляющего душу», то есть способности представлять эстетические идеи.Эстетическая идея — это такое представление воображения, для которого не находится адекватного понятия. Именно избыток воображения над рассудком и создаёт то, что мы ощущаем как жизнь произведения: смысл не исчерпывается тем, что можно сформулировать. В этом смысле дух не является третьей способностью наряду с гением и вкусом; это внутренняя жизнь гения, то, что отличает подлинно оригинальное произведение от простой комбинации известного.
Салонная живопись Вильяма-Адольфа Бугро обладает абсолютной сообщаемостью: любой зритель того времени сразу «считывал» сюжет и идеализированную композицию, так как они написаны по строгим академическим правилам. Но именно из-за этой гипертрофированной, «фарфоровой» понятности и безукоризненной гладкости его работ они теряют способность передавать «неизреченное». Живопись Бугро сообщает зрителю только то, что и так лежит на поверхности (безупречную форму), но молчит о том, что скрыто внутри (дух). Это и есть «мертвая красота»: коммуникация есть, а жизни нет.
«Вкус без гения»:
салонная живопись на примере
Вильяма-Адольфа Бугро
Почему для разбора «предельного случая» вкуса без гения в исследовании был выбран именно Вильям-Адольф Бугро? Он был не просто участником парижского Салона, он был его олицетворением и главным хранителем академических правил. Каждая его работа воспринималась как образцовая.
Уточнение: Прежде чем перейти к анализу, необходимо сделать важную оговорку. Термин «вкус без гения», взятый из § 48 «Критики способности суждения», используется здесь не как оценка качества, а как инструмент теоретического анализа. Работа не стремиться сказать, что произведения Бугро «плохие» или что он «бездарный художник». Наоборот, его техническое совершенство, точность рисунка и превосходное владение гладкой манерой вызывают восхищение. Но задачей исследования является попытка показать, что происходит с произведением, когда одна из кантовских способностей (вкус) достигает абсолюта и начинает вытеснять другую (гений и дух). В этом смысле Вильям-Адольф Бугро идеальный вариант для рассмторения. Работа анализирует не его талант, а структурный перекос, описанный в Кантовской теории.
В 1857 году он был удостоен почётной Медали Салона. С 1876 года был действительным членом Академии изящных искусств, а с 1888 года стал профессором Высшей школы изящных искусств. В 1885 году он получил командорский крест ордена Почётного легиона. В том же году он был награждён Большой Почётной медалью Салона, то есть высшим признанием, которое академическая система могла ему предложить. Иными словами, Бугро не просто «следовал» правилам, он олицетворял собой норму того времени.Его работы служили эталоном для учеников, а его позиция в жюри и Академии позволяла ему влиять на то, какие произведения вообще допускались к выставлению. Показательно, что Бугро усиленно противостоял импрессионизму и новым направлениям, используя административные ресурсы. Он считал их картины «незаконченными эскизами» и препятствовал их показу в Салоне. Важно отметить, что Бугро не просто наблюдал за тем как работает салон и в какую сторону он развивается, но и активно воздействовал на поддержание этого вектора.
Официальное признание сопровождалось и коммерческим успехом. Бугро пользовался спросом у американских миллионеров, считающих его «самым важным французским художником того времени» и активно покупали его полотна. Картины Бугро регулярно приобретались государством, так, «Рождение Венеры» (1879) было куплено музеем Люксембурга прямо с Салона за 15 000 франков (≈ 43 245 000 евро).Успех Бугро это успех сообщаемости в её самом прямом, рыночном понимании. Его картины были понятны, приятны и желанны для широкой аудитории. Однако именно эта лёгкость потребления и является тревожным сигналом с точки зрения Канта. Вкус, который не встречает сопротивления, который не заставляет воображение работать, а лишь подтверждает уже известные ожидания, рискует превратиться в автоматизм. Творец же довёл этот автоматизм до совершенства.
«Рождение Венеры» Сандро Боттичелли, 1484–1486 гг
Прежде чем перейти к анализу «Рождения Венеры» Вильяма-Адольфа Бугро, следует рассмотреть произведение, из которого была заимствована идея, а именно «Рождение Венеры» Сандро Боттичелли (1486). В античной традиции Венера обычно изображалась в момент выхода из воды, часто с распущенными волосами, которые она отжимает. Это нарратив: у действия есть начало и конец. Боттичелли поступает иначе: его картина передаёт не рождение, а прибытие богини к берегу Кипра. Венера уже стоит на раковине, но раковина ещё не причалила; она одновременно здесь и не здесь. Художник фиксирует пограничное состояние, когда богиня ещё не принадлежит ни морю, ни земле. Кроме того, выразительность линии для Боттичелли важнее правильности построения тела. Кеннет Кларк писал об этом:«Её тело анатомически неправдоподобно, с удлинённой шеей и торсом. Её поза невозможна: хотя она стоит в классическом contrapposto, её вес смещён слишком далеко на левую ногу, чтобы эту позу можно было удержать».
Именно эта невозможность создаёт ту свободную игру, о которой говорит Кант: воображение поставляет линии, рассудок пытается собрать из них «тело», и полного совпадения не происходит. Остаётся избыток, как раз то, что Кант называет «эстетической идеей», материалом для мысли, не исчерпываемым понятием. Итак, у Боттичелли сочетаются и гений, и вкус в той мере, которая в теории Канта считается идеальной: художник вводит новое правило, но остаётся в разумных пределах, когда мы понимаем что изображено, однако увиденное не до конца привычно, и это оставляет материал для размышления.У Боттичелли искажение не аддитивно (как у Кривелли), не капризно (как у Пармиджанино) и не функционально-символично (как у Эль Греко). Оно структурно. Го Лян (профессор Шанхайской академии изящных искусств) говорил об этом так:«Его цель — реализовать идеал красоты в живописи, и если более богатая воображением форма лучше служит общему эстетическому замыслу, он откажется от реализма».Это означает, что искажение у Боттичелли подчинено идее, а не эффекту. Именно поэтому искажения Боттичелли следует понимать как правило.
«Рождение Венеры» Вильям-Адольф Бугро, 1879 г.




