Катакомбы Геническа. Тайна подземелья и граница с потусторонним

Шелковица, липа, домашние козы и дикие змеи, на которых ненароком падает косточка черешни, пока ты вечером после полуденного зноя идешь сухим заросшим полем на пляж, толкая за щеку ягода за ягодой. А потом вечера, скрип кровати, детские перешептывания и страшные истории на ночь под свет одинокого фонарика, который передается из рук в руки. В какой-то момент он гаснет и кто-то обязательно вскрикивает, потому что шутка удалась: она незаметно подкралась к кровати сзади и в первую же секунду темноты схватила за пятку.

В такие моменты легенды мест звучали особенно хорошо. То заброшенный дом на поле (А вы знаете, почему он не достроен? Мне кажется, я видела там свет вчера вечером… Глупенькая! Это был вовсе не свет. Призраки? Призраки), то ворота чуть дальше по дороге без забора и других сооружений (Если их открыть попадешь на «ту сторону». А что там? Не знаю, оттуда никто не возвращался), то водонапорная башня с ржавыми подтеками (Да не ржавчина это! А что тогда? Сама подумай… О!).

Стоит только услышать слово «катакомбы», как уши навостряются. Что в них такого? История? Домыслы? Правда? Точного ответа нет. Такие вещи для нас «иные», они скрыты от общего и становятся уникальными. Их создание само по себе вызывает вопросы: для чего да зачем? Версий для ответов гораздо больше, чем можно себе представить и, возможно, большая их часть даже верная, как и все те мысли, каким образом подземные туннели использовались.Катакомбы Геническа видели многое: контрабандистов, обычных торговцев, военных и воров. Они принимали всех, кому нужно было остаться незамеченным. Они были спасением, были дорогой и были погибелью.

В мифах и легендах часто говорится о подземных мирах — местах, где появляется самое темное. Свет только от свечей, дыхание рваное, будто кислорода может не хватить, сердце бьется гулко, отдает в самые кончики пальцев. Чем дальше идешь по подземелью, тем больше думаешь о том, что может скрываться за следующим поворотом. Пугает не только место, пугает неизвестность. Истории о призраках перестают казаться чушью, стоит лучам света потонуть во мраке, созданном толщей земли. Сколько здесь на самом деле погибло людей? Ты вздрагиваешь от этой мысли, считаешь, сколько катакомбам лет — за две тысячи так точно.

Катакомбы никто никогда не искал. Люди натыкались на них случайно, будто подземный мир сам зазывал посмотреть, что же скрыто у этих недотеп под ногами, он сулил тайны и сокровища, он говорил на старом языке и обещал, что каждый вошедший прикоснется к истории. А может, станет ее частью, оставив под землей тепло собственного тела.

Позже здесь селились скифы, потом сарматы, затем образовалась крепость Еничи под турецким флагом, унаследовавшая, а не создавшая, те ходы, что уже лежали в земле до неё. И вот на этом месте наука останавливается. Что было вырыто как древнее святилище, что достроено как крепостной ход, а что является естественной карстовой пустотой, обжитой людьми, — сегодня не скажет никто.

Крепость Еничи доживала свой век, власть сменилась, а среди обыденности начали возникать странности, заключенные в незваных гостях. Они были образованы, держались солидно — прямая спина, приподнятый подбородок, легкий кивок в качестве приветствия едва не каждому прохожему. Но местные держались от них на расстоянии. Что-то было в говоре этих приезжих и далеко не столичный акцент, взвешенные слова и их аккуратная выборка, однако определить щекочущее чувство в ушах никто не был в силах.Некоторые местные в сплетнях подмечали еще одну особенность гостей: выбор жилья будто не был у тех случайным. Кто-то пожимал на такие наблюдения плечами, мол, держатся они особняком и поближе друг к дружке, что в этом такого? Кто-то же неслучайность со счетов не списывал, ведь дело было не в их соседстве между собой, а в том, что располагались они близ входов к старым подземным ходам.

Их общества расползались по всей стране. Не любители публики, они прятались везде, где было позволительно. Катакомбы стали лишь одним из мест их встреч. Земля умеет хранить тайны, под ней совершается то, что для поверхности не позволительно. Там чешуя не блестит на солнце, язык раздваивается, шепот становится громче, но шелест не перекрикивает. Туннели привычнее дорог, камень холоден и сыр, но кровь все равно не греет, им не на что жаловаться.

Раз в году, когда луна обращалась к людям своей темной стороной, когда лиман оказывался во власти безмолвия, а рыбаки без объяснений отказывались выходить в море, запирая дома и поглядывая на кресты, тихое шипение расползалось по окрестностям, фонари потухали, огонь свечей заходился в диком плясе, сходил на нет и замирал дымящимся фитилем. Пастухи стояли прямо в хлеву, в одной руке — факел, в другой — ружье, но бестолку, стоило только моргнуть, поймать момент темноты и козы начинали верещать, а среди них одна недостача — маленький черный козленок.

Козленок цокал копытами, взбрыкивал, протяжно кричал. Кто-то невольно вздрагивал от его крика. Было в этом его «ме» что-то человеческое, зов матери ребенком, не иначе. Но долго это не длилось — кинжал зависал в воздухе, точное движение лишало жизни. У самих просящих тоже что-то обрывалось внутри, холод опаясывал ноги, что-то тяжелое ложилось на их плечи, шипение оглушало. Они безвольно вытягивали руки, боли не было, только тепло стекающей вниз крови. Их просили озвучить прошение, им сулили чудеса, и добровольцы просили — здоровье умирающему, удачу в разоренном деле, возвращение того, кого уже не вернуть.Чудеса случались. Пролитая кровь не была напрасной, но она несла в себе нечто более жуткое, чем несбыточные надежды человека, посягнувшего избежать судьбу. Весы теряли равновесие, раскачивались, чаши кренились то в одну, то в другую сторону, зависали, и в итоге делали неправильный выбор: смерть забирала не того, бедность настигала соседей. Совпадения проходили через все поселение, улица за улицей. Судьба отворачивалась, но лишь слегка, поворачивала к другому дому, напоминала о себе тому, кто посмел бросить ей вызов.