Рубрикатор и авторская концепция
Рубрикатор
Кто смотрит на кого? Зоопарк, клетка и взгляд как устройство дистанции. На уровне животного. Ракурс, масштаб, комизм и отказ от устойчивой визуальной иерархии. Когда животное становится своим. Дом, телесная близость и фотография как отношение. Повторение как форма привязанности. Серия, ритм и время совместной жизни. Чужой архив, личная история. Найденная фотография и редакторское авторство. От фотографии к фотокниге. Как последовательность, разворот и материальность книги меняют этику взгляда.
Авторская концепция
Это исследование возникло из наблюдения, что животное в истории фотографии почти никогда не является только «темой». Оно оказывается тестом на устройство самого фотографического взгляда. Способ, которым фотограф приближается к животному, располагает его относительно человека, включает или исключает из социального пространства, задаёт не только формальную композицию, но и модель отношений. Животное можно видеть из безопасной зрительской позиции, через решётку; можно опустить камеру к земле и отказаться от человеческой высоты как нормы; можно превратить ежедневную съёмку питомца в длительный автобиографический проект; наконец, можно вообще не быть автором исходных снимков, а обнаружить отношения между людьми и животным спустя годы, выстраивая чужой семейный архив в новую книгу.Выбор пяти фотокниг — Гарри Виногранда «The Animals» («Животные», 1969), Масахисы Фукасэ «Sasuke!! My Dear Cat» («Сасукэ!! Мой дорогой кот», 1978), Эллиотта Эрвитта «DogDogs» («Собаки, собаки», 1998), Эрика Кесселса и Марион Бломейер «In Almost Every Picture № 5» («Почти на каждом снимке. № 5», 2006) и Эрика Кесселса «In Almost Every Picture № 9» («Почти на каждом снимке. № 9», 2010) — обусловлен не стремлением построить линейную «эволюцию гуманности» от дистанции к любви. Такая схема была бы слишком удобной и фактически неверной.Хронология здесь важна, но важнее четыре различных режима производства и организации изображения: институциональное публичное пространство зоопарка; личное, почти телесное наблюдение за домашним животным; уличная фотография, собираемая в ретроспективный типологический корпус; наконец, найденный любительский архив, превращённый в авторское высказывание редакторским монтажом. Последний режим рассматривается на материале двух книг Кесселса, позволяющих сопоставить разные способы репрезентации животного в семейной фотографии: повторение его присутствия в повседневной жизни и повторение попыток сделать животное фотографически различимым.Именно сопоставление этих режимов позволяет проверить, действительно ли фотокнига не просто объединяет снимки одной темы, а производит самостоятельное значение последовательностью, повторами, паузами и разворотами.
Метод исследования поэтому строится не вокруг «характеров животных», а вокруг позиций камеры и позиций читателя. Первый критерий отбора иллюстраций — пространственное отношение: кто находится перед преградой, кто смотрит, где расположен фотограф. Второй — масштаб: целое тело, фрагмент, морда, глаз, силуэт, человек рядом с животным. Третий — серийность: меняется ли смысл фотографии при соседстве с другой фотографией? Четвёртый — материальность книги: формат, полоса, сгиб, чередование полноформатных и небольших изображений, присутствие пустой страницы или текста. Пятый — происхождение кадра: профессиональная съёмка, личный дневник, уличное наблюдение или анонимный семейный снимок.Основная гипотеза исследования формулируется так: репрезентация животного в авторской фотокниге возникает не столько внутри отдельного изображения, сколько в промежутках между изображениями. Последовательность заставляет одну фотографию комментировать другую; разворот создаёт временное или метафорическое соседство; повтор формирует ощущение длительности; масштаб изображения определяет дистанцию читателя; книжный сгиб может буквально рассечь человеческое или животное тело. Поэтому один и тот же мотив — например, взгляд животного в объектив — способен обозначать совершенно разные отношения: заточение у Виногранда, встречу у Фукасэ, комический перевёртыш у Эрвитта или семейное узнавание у Кесселса и Бломейер.При этом гипотеза проверяется критически. Близкая камера не гарантирует этической близости, а дистанция не обязательно означает холодность. У Фукасэ экстремальный крупный план может быть и выражением любви, и формой присвоения; в «The Animals» взгляд через решётку одновременно разоблачает человеческое наблюдение и пользуется его возможностью; юмор Эрвитта способен разрушать антропоцентрическую иерархию, но иногда достигается за счёт антропоморфизации; семейные снимки далматина в «In Almost Every Picture #5» эмоционально непосредственны, однако художественное значение, которое мы считываем сегодня, в значительной степени создано уже редакторами.
Рубрикация поэтому движется не от автора к автору, а от отношения к форме отношения. Сначала рассматривается взгляд как власть и зрелище; затем ракурс, способный эту власть дестабилизировать; далее — частное пространство и повтор как механизм близости; после этого — проблема памяти и чужого архива; в финале четыре книги вновь сопоставляются уже как разные книжные машины. Такой принцип соответствует требованию курса рассматривать фотокнигу не как контейнер для отдельных произведений, а как самостоятельный медиум, где фотография, дизайн и редактура образуют неделимую структуру.
Кто смотрит на кого? Зоопарк как машина взгляда
Американская линия исследования начинается не с животного, а с институции. «The Animals» появляется через два года после выставки MoMA «New Documents» 1967 года, где Джон Шарковски представил Виногранда вместе с Дианой Арбус и Ли Фридлендером как новое поколение документальной фотографии. Формула Шарковски была принципиальной: эти фотографы используют документальную технику не для реформирования общества, а для личного исследования мира. Такой сдвиг переводит документальность из режима «доказательства» в режим субъективного наблюдения.Виногранд снимал в нью-йоркских зоопарках и аквариуме на Кони-Айленде в 1962–1969 годах. Сам MoMA впоследствии сформулировал ключевой эффект серии: граница между зрителем и объектом размывается, а человеческое и животное поведение образуют странные параллели. Однако эту характеристику важно уточнить: граница не исчезает. Она чрезвычайно материальна — в кадрах почти навязчиво присутствуют сетка, прутья, стекло, каменная стенка, ограждение. Меняется другое: фотография не позволяет считать само собой разумеющимся, по какую сторону этой границы находится субъект.
Гарри Виногранд. «New York», из серии и фотокниги «The Animals», 1962.
Трое посетителей стоят перед слонами; один человек скрыт картонной коробкой. Самое абсурдное человеческое тело оказывается одновременно самым заметным: в мире, где экзотическое животное предназначено для рассматривания, именно посетитель превращается в зрелище. Центральная пара в одинаковых клетчатых рубашках ещё сильнее поддерживает мотив «экспозиции»: одежда людей становится визуальной маркировкой, сопоставимой с различительными признаками вида. Аттракцион зоопарка незаметно обращается против зрителя.
Гарри Виногранд. «New York», около 1962.
Мужчина и женщина у клетки волка почти демонстративно не смотрят на животное. Их поза — словно портрет пары, тогда как волк остаётся вторичным элементом композиции. Но решётка занимает большую часть площади снимка, превращая пространство в визуальную партитуру вертикалей. Мы начинаем видеть не столько животное, сколько саму инфраструктуру его демонстрации.
Гарри Виногранд. «Bronx Zoo, New York City», 1963.
Встреча мужчины и носорога построена почти зеркально: два профиля обращены друг к другу через парапет. Человек держит сигарету; животное выдвигает голову. Именно эта композиционная эквивалентность и производит двусмысленность. Носорог не изображён как «природа», человек — не как нейтральный наблюдатель; оба оказываются участниками одной пространственной сцены.
Гарри Виногранд. «New York City», 1964.
Рука взрослого протянута к маленькой обезьяне за стеклом, рядом дети. Жест указывает и одновременно обучает смотреть: взрослый не только показывает животное, но передаёт следующему поколению саму модель визуального потребления зоопарка. Так «The Animals» оказывается книгой не только о животных, но и о культурном обучении взгляду.
Гарри Виногранд. Обложка первого издания «The Animals», MoMA, 1969.
На обложке хобот слона касается человеческой руки. Вынесенный из контекста зоопарка жест становится почти иконой контакта между видами. Но если открыть книгу, этот обещанный контакт постоянно осложняется решётками, толпами, фотографами, позированием. Обложка тем самым работает как визуальная приманка: она обещает прикосновение, а книга исследует институциональные условия, при которых это прикосновение стало возможным.
Гарри Виногранд. Титульный разворот первого издания «The Animals», 1969.
Фотография орангутана слева соседствует с большим пустым полем титульной страницы справа. Животное ещё не погружено в плотную последовательность и воспринимается как входная фигура. В отличие от журнальной полосы, книга предоставляет ему паузу — пространство до начала повествования.
Гарри Виногранд. Разворот «The Animals», переиздание MoMA, 2004: посетитель у сетчатой клетки.
Этот разворот особенно хорошо показывает различие между фотографией как объектом и фотографией как страницей. Большая белая рамка возвращает снимок из мира в книжное поле; посетитель, читающий или делающий записи рядом с клеткой, становится фигурой самого читателя — человека, который временно отвёл взгляд от выставленного животного.
Гарри Виногранд. Разворот «The Animals», переиздание MoMA, 2004: ламы за прутьями.
На странице вертикальные полосы решётки почти превращаются в графический узор. В книге решётка перестаёт быть только предметом зоопарка и становится структурным мотивом серии. Повторяясь, она образует визуальную «сетку» всего проекта.
Первое издание «The Animals» было выпущено MoMA в 1969 году: 48 страниц, 46 иллюстраций, послесловие Джона Шарковски; распространение в США и Канаде осуществляла New York Graphic Society. Книга была связана с одноимённой выставкой MoMA 24 октября 1969 — 18 января 1970. Здесь полезен более ранний американский ориентир — «American Photographs» Уокера Эванса, 1938. MoMA подчёркивает, что его точная последовательность и монтаж способствовали утверждению фотокниги как «неделимой единицы художественного выражения». В «The Animals» действует родственная логика: отдельный кадр фиксирует эпизод, но повтор решёток, рук, наклонённых тел и взаимообращённых взглядов делает книгу не каталогом зоопарка, а исследованием самого акта наблюдения. Это не доказательство прямого влияния Эванса на Виногранда; это историческое сопоставление двух способов использования последовательности внутри американской традиции фотокниги.
На уровне животного: ракурс, масштаб и комическое равенство
Фукасэ в 1977 году принимает решение фотографировать кота Сасукэ в течение года и буквально ложится на пол, чтобы оказаться на уровне его глаз. Этот биографический факт зафиксирован Masahisa Fukase Archives. Он важен потому, что «уровень животного» здесь не метафора и не поздняя интерпретация, а сознательная стратегия съёмки.Но сниженная точка съёмки не принадлежит Фукасэ монопольно. У Эрвитта она становится главным источником юмора. Он часто фотографирует собак так, что человеческое тело обрезано коленями, щиколотками или краем кадра. Иерархия зрения меняется: привычный человеческий масштаб перестаёт быть нормой, а собака получает полный портрет там, где человек превращается в фрагмент.
Масахиса Фукасэ. «Sasuke!! My Dear Cat», 1978: кот среди смятой бумаги.
На татами возникает почти театральный конфликт фактур: мягкая шерсть, хрупкая бумага, строгая геометрия соломенных матов. Кот не вписан в интерьер как декоративное присутствие; напротив, его тело нарушает порядок пространства. Фукасэ снимает не «красивую кошку», а активность существа, которое меняет окружающую материю.












