«Природа выступает как возвышенная не потому, что она вызывает страх, а потому, что она взывает к нашей силе»
/Концепция/
Кант различает математически возвышенное, связанное с величиной, и динамически возвышенное, связанное с силой. Во втором случае природа рассматривается как могущество: скалы, грозовые тучи, вулканы, разбушевавшийся океан делают нашу способность к сопротивлению ничтожной. Но тот же опыт открывает в нас способность судить о себе как о независимых от природы, и в этом Кант видит наше превосходство над ней. Такой опыт возможен только при одном условии: страшный вид притягивает нас, «если только мы в безопасности»[1].Сибирское искусство удобно для проверки этой модели, потому что сила здесь присутствует всегда, а отношение к ней постоянно меняется. Одна и та же суровая природа предстаёт то одушевлённым миром, с которым договариваются, то стихией, которую созерцают издали, то противником, которого покоряют машиной, то пустотой, где жизнь останавливается. Дух, плотина и лёд могут воплощать могущество, но вызывать совсем разные переживания: благоговение, гордость, тревогу, отчуждение.
Аналитическую рамку задаёт «Критика способности суждения» Канта, прежде всего § 28 о динамически возвышенном и § 25 о математически возвышенном. Эту модель я проверяю на материале: для каждого изображения спрашиваю, представлена ли в нём природа как могущество, перед которым ничтожна наша способность к сопротивлению, находится ли зритель в безопасности и есть ли превосходство, которое не сводится к физической победе.
В ряд вошли изображения, где одновременно есть сила, превосходящая человека, и видно, где по отношению к ней находится человек или зритель: перед ней, внутри неё, над ней или на безопасном расстоянии. Размер изображённой силы сам по себе ничего не доказывает, поэтому важно, как изображение представляет силу и где ставит зрителя.Сам Кант говорит о возвышенном только применительно к природе. Для советского раздела я привлекаю понятие технологического возвышенного, которое предложил историк Дэвид Най: оно описывает трепет перед мостами, плотинами и заводами.
Разделы идут хронологически, от бронзового века до наших дней, и каждый проверяет одну часть гипотезы. Первый показывает, где кантовская модель упирается в предел, второй — где она работает, третий — где её подменяют, четвёртый — где она теряет утвердительную форму. Каждый раздел заканчивается промежуточным выводом, а контрпримеры проверяют последнюю часть гипотезы — о сосуществовании образов силы.
Ключевой вопрос и гипотеза:
Как в визуальной культуре Сибири меняются образы силы, превосходящей человека, и что эти изменения позволяют сказать о возможности переживания возвышенного в разные исторические эпохи?Гипотеза состоит из трёх частей. Во-первых, кантовская ситуация с безопасной дистанцией и нефизическим превосходством в полной мере возникает лишь в части изображений, прежде всего в пейзаже конца XIX — начала XX века. В ритуальных предметах человек находится не напротив силы, а внутри неё. Во-вторых, советская визуальная культура не продолжает кантовскую линию, а подменяет её: моральное превосходство разума заменяется технологическим господством, а сама техника становится новой силой. В-третьих, в современном искусстве возвышенное не исчезает, а теряет утвердительную форму и становится тревожным, ироническим или неопределённым. Эпохи при этом не сменяют друг друга строго: образы силы сосуществуют, и это тоже часть проверки./рубрикация/
[1] Внутри силы: где модель Канта упирается в предел.
[2] На безопасном расстоянии: где модель работает.
[3] Превосходство из бетона: где модель подменяют.
[4] Без торжества: где возвышенное теряет утвердительную форму.
[1] Внутри силы
Кантовское возвышенное предполагает зрителя, который стоит напротив силы и при этом в безопасности. Первый вопрос исследования — существует ли такой зритель в самых ранних сибирских изображениях силы.Окуневская культура существовала в Минусинской котловине на среднем Енисее в раннем бронзовом веке, примерно с конца III до начала II тысячелетия до н. э. Её узнают прежде всего по каменным стелам с личинами — лицами с дополнительными глазами, рогами, лучами. Кем были эти существа, исследователи спорят до сих пор. Для исследования важнее, как стела обращена к человеку.
Окуневское изваяние в экспозиции Хакасского национального краеведческого музея, Абакан


Стела с солярной личиной. Окуневская культура, конец III — начало II тыс. до н. э. Хакасский национальный краеведческий музей / Плита с изображениями животных. Окуневская культура
Стела не изображает природу и не даёт дали, в которой можно было бы созерцать грозное. Сила здесь — лицо, обращённое к человеку примерно на уровне его роста. Можно было бы сказать, что зрителю не хватает кантовской дистанции, но это неточно: человек перед камнем физически ничем не рискует и в этом смысле находится в безопасности. Важнее другое. Личина не представлена как могущество, перед которым ничтожна наша способность к сопротивлению: она не грозит телу и не требует ему противостоять. Что именно она значила для окуневцев, мы точно не знаем, но условий динамически возвышенного — угрозы, сопротивления, преодоления страха — в изображении нет.
Костюм эвенкийского шамана Дохолокту. Эвенки, конец XIX — начало XX века. Российский этнографический музей
Шаманские предметы, о которых идёт речь, созданы в XIX — начале XX века, и традиции разных народов Сибири не составляют единой системы. Их сближает назначение: предмет нужен для действия в мире духов, и смотреть на него со стороны никто не предполагал. Шаман находится внутри этого мира и выступает посредником. Кантовскому возвышенному нужен зритель, отделённый от грозного и судящий о нём; ритуальный предмет такого зрителя не предусматривает. В музейной витрине такой зритель появляется, но этот взгляд принадлежит уже музею.


Сцена охоты. Шалаболинская писаница, река Туба, Красноярский край / Изображение оленя. Шалаболинская писаница
Контрпример
Наскальные сцены охоты показывают другое отношение к силе в той же культурной среде. Зверь может быть крупнее охотника, но смысл изображения — в поступке человека: он стреляет, загоняет, побеждает. Это физическая победа, то есть именно то, что Кант от возвышенного отделяет. Значит, древнее искусство не сводится к одной модели «одушевлённой силы»: рядом с изображениями, где человек предстоит духу, существуют изображения, где он сам — источник действия.К древним и ритуальным изображениям кантовская модель неприменима. Сила в них не выступает угрозой, которой нужно противостоять, а ритуальный предмет не предполагает стороннего зрителя, способного судить о грозном издали. Человек здесь встречается с силой или действует внутри её мира. Сцены охоты добавляют к этому отношение физической победы, которое Кант также отделяет от возвышенного.
«Чем страшнее их вид, тем более он притягивает нас, если только мы в безопасности»
[2] На безопасном расстоянии
Кантовский зритель появляется в сибирском искусстве вместе с академическим пейзажем. Показательно, что одним из первых его создаёт художник, выросший внутри алтайской традиции. Григорий Гуркин (Чорос-Гуркин) — первый профессиональный художник алтайского происхождения, ученик Ивана Шишкина. Первая персональная выставка в Томске в 1907 году принесла ему известность, и в том же году написан «Хан-Алтай».
Григорий Гуркин. «Хан-Алтай», 1907.
Здесь впервые появляется то, чего не было на стеле: даль. Горы раскрываются панорамой, зритель смотрит на них издали и ничем не рискует. Безопасная дистанция есть, но у Канта это условие необходимое, но недостаточное. Что впечатляет в «Хан-Алтае»? Величина хребта, протяжённость панорамы, неподвижность вершин. Это скорее черты математически возвышенного, где воображение не может охватить огромное. Могущества, перед которым ничтожна наша способность к сопротивлению, — обвала, бури, потока — на картине не видно. Значит, «Хан-Алтай» относится прежде всего к математически возвышенному. Но и оно у Канта завершается превосходством разума: не охватив величину воображением, мы находим в себе масштаб, «по сравнению с которым все в природе мало». Безопасный зритель, несоразмерная природа и превосходство, не требующее физической победы, — все элементы кантовской ситуации здесь налицо, в той её форме, которая связана с величиной.
Григорий Гуркин. «Озеро горных духов», 1910
В «Озере горных духов» европейская позиция зрителя совмещается с прежней. Пейзаж построен как вид издали, но назван по-алтайски — как место, где живут духи. В названии «Хан-Алтай» та же двойственность: горы одновременно объект созерцания и божество. Любопытно, что силу этим пейзажам сообщают прежде всего названия; само изображение спокойно. Могущество, которого не видно на холсте, приходит из традиции, о которой зритель должен знать.
Николай Рерих. «Белуха», 1925–1926.
В 1926 году Рерих с семьёй побывал на Алтае, в Уймонской долине у подножия Белухи. В его этюде гора почти лишена тяжести: цвет и силуэт превращают её в знак. Дистанция у Рериха так велика, что гора перестаёт подавлять даже воображение. Этюд показывает границу кантовской линии: когда расстояние становится абсолютным, несоразмерность больше не ощущается, и пейзаж переходит в символ.
Василий Суриков. «Покорение Сибири Ермаком», 1895.




