Телесное самоощущение человека теснится между телом-для-себя, переживаемым изнутри как поток кинестетических ощущений, проприоцептивных сигналов и висцерального единства (коэнестезии), и телом-для-другого, как объекта, подчиненного анатомии и социальной оценке. В норме между этими регистрами поддерживается динамическое равновесие, обеспечивающее целостность телесного опыта, однако в определенных экзистенциальных и социальных ситуациях это равновесие нарушается, порождая феномен, который мы, пользуясь знаниями из области феноменологической психиатрии и философии тела, можем назвать оптико-коэнестерической диспропорцией: мучительным, хронически переживаемым несовпадением между внутренним самоощущением тела и его внешним, визуальным образом. Я хочу концептуализировать этот феномен в качестве одной из ключевых форм отчуждения от собственного тела через экзистенциально-феноменологическую концепцию взгляда Другого Жана-Поля Сартра (трактат «Бытие и ничто»), и генеалогии дисциплинарной власти Мишеля Фуко («Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы»).
Сартровский анализ тела во второй части «Бытия и ничто» рассматривает его как фактичность существования, данность, которую не возможно преодолеть и которая является точкой зрения на мир со стороны субъекта. Субъект не может покинуть эту точку зрения, потому что сам же ей и является. Для-себя-бытие существует как сознание, и это сознание в своей глубинной структуре не имеет тела, но существует как тело. Это означает, что любой акт сознания, даже самый отвлеченный, несет отпечаток телесного положения, направления и усилия.
Жан Поль Сартр выделяет три онтологических измерения тела, находящихся в сложном переплетении. Первое измерение — тело как бытие-для-себя. Это моё тело, каким я его проживаю, не размышляя о нем, до-рефлексивный синтез, который сопутствует любому моему действию в мире, но не сводится к потоку ощущений. Ощущения, например боль или давление, появляются только тогда, когда мой проект нарушается. Когда я иду по улице, увлеченный разговором, я не «знаю» о своих ногах. Я не замечаю своего лба, пока он не заболит. Я никогда не вижу своей спины. Сартр говорит, что тело принадлежит структуре для-себя, потому что для-себя существует именно как тело, и в этом качестве оно есть проект и действие в мире. Второе измерение — тело как бытие-для-другого. Это измерение вторгается в мой мир с появлением Другого. Другой, в сартровской онтологии, это эмпирически встреченный индивид и фундаментальная структура моего бытия. Это тот, кто смотрит на меня. И его взгляд производит радикальную трансмутацию. Третье измерение — это моё тело, как оно существует для меня, когда я пытаюсь познать его объективно, через взгляд другого, интроецируя этот взгляд. Я ощущаю себя телом-объектом, которое может быть оценено, использовано или разрушено, но я не познаю его объективно, я переживаю эту объектность как свое бытие-для-другого. Тело анатомическое и физиологическое это тело, которое никогда не совпадает ни с моим проживаемым телом, ни с телом, непосредственно видимым Другим. Это абстрактный конструкт и Сартр называет его телом-в-себе или объектным телом науки.
Именно зазор между первым и вторым измерениями создает первичное отчуждение, которое мы можем квалифицировать как исток и онтологическую матрицу оптико-коэнестерической диспропорции. Появление Другого является добавление еще одного объекта в мой перцептивный мир. Если бы Другой был просто объектом, его смотрение на меня было бы всего лишь физическим событием, но опыт «быть увиденным» иной. Когда я внезапно осознаю, что на меня смотрят, весь мой мир претерпевает фундаментальное переструктурирование. В поле моего восприятия появляется дыра. Тело, бывшее до этого невидимым центром свободы, под этим взглядом внезапно «овеществляется». Другой видит меня, он видит мою спину, которую я никогда не видел и не увижу, он видит мой профиль, он видит выражение моего лица в тот самый момент, когда я его не контролирую, он видит меня как целостную форму, вписанную в пространство, оцененную с его точки зрения. Это тело, которое существует для Другого, ускользает от меня. В этом зазоре между моим невидимым, коэнестетически переживаемым телом и этим видимым, объективированным, овеществленным телом для Другого и рождается первичная оптико-коэнестерическая диспропорция. Телесное самоощущение субъекта может отличаться от восприятия его тела Другим, но принципиально важным здесь является не столько сам факт расхождения перспектив, сколько его эпистемический статус. Субъект не обладает прямым доступом к содержанию восприятия Другого. Его знание о собственной явленности вовне достраивается в акте интерпретации. Не имея возможности проверить образ себя-для-другого, субъект начинает домысливать его, замещая объективную неопределенность навязчивой реконструкцией чужого оценивающего взгляда.
Стыд, по Сартру, является моментальным переживанием происходящего. Я совершаю неловкое, вульгарное или неэстетичное действие, будучи целиком поглощенной им изнутри, внезапно осознаю, что на меня смотрят, и в этот момент перестаю быть проектом и становлюсь объектом. Стыд — непосредственное содрогание меня перед лицом другого. Я действительно являюсь этим объектом, который другой смотрит и судит. В акте стыда я отчуждаюсь от своего собственного тела-для-себя, идентифицируясь внешним, уязвимым, оцененным объектом, которым я являюсь для Другого. Другой созерцает меня, располагает своего рода «правом собственности» на мою внешностью. Ему даны пластические объемы и пропорции моего тела именно в том ракурсе, который для меня как для субъекта, переживающего себя изнутри, навсегда закрыт.
Фуко пишет, что дисциплинарная власть работает через иерархический надзор, нормализующее суждение и их соединение в ритуале экзамена. Экзамен представляет собой церемонию, в которой индивидуальность становится случаем. Врачебный осмотр, армейский смотр, школьный опрос — во всех процедурах субъект помещается в поле полной оптической доступности, а затем его параметры (рост, вес, скорость, грамотность, осанка) сравниваются с нормой. Норма это предписанный оптимум, который позволяет отделить нормальное от ненормального и применить корректирующие техники. Экзамен связывает видимость и власть так, что подчинение становится самоподдерживающимся. Этот механизм радикально трансформирует сартровского Другого. Дисциплинарный Другой выступает в роли рассредоточенной инстанции, взгляд без лица. Я всегда встроена в поле видимости. Социальное пространство современности устроено как рассеянный Паноптикум: школа, казарма, больница, фабрика, офис, торговая улица, фитнес-клуб, социальные сети — все эти пространства организованы так, чтобы обеспечивать максимальную прозрачность индивида для нормализующего взгляда. Я знаю, что моя телесная явленность постоянно сравнивается с матрицей норм, и я сама выступаю в качестве того, кто это сравнение производит. Власть достигает своей цели, когда субъект сам становится носителем надзирающего взгляда по отношению к самому себе.
Фукодианский анализ позволяет понять, что оптико-коэнестетическая диспропорция становится хронической из-за интернализации паноптического взгляда. Сартровский стыд требовал присутствия свидетеля. Дисциплинарное отчуждение не требует никого, кроме меня самого. Я смотрю на себя глазами нормы. Субъективная коэнестезия в принципе не может быть увидена этим взглядом. Когда я иду по улице, я могу одновременно ощущать ритм дыхания, напряжение мышц, тепло одежды, и в тот же самый момент представлять, как я выгляжу сзади. Это постоянный раскол, диссоциация телесного опыта на два параллельных потока, один из которых проживаемый, другой симулированный оптический. И второй поток имеет приоритет онтологической достоверности, потому что он санкционирован властью нормы. Это историческое явление. Традиционные общества знали стыд и заботу о внешности, но они не знали этого недоверия к коэнестетическому опыту. Норма в них была дана как обычай, как внешний, редко рефлексируемый закон. Дисциплинарное общество порождает норму как стандарт, который работает как оптическая решетка, накладываемая на тело. Тело изнутри мыслится как сырая, слепая, недостоверная материя.
Критерием здоровья, красоты, правильности перестает быть внутреннее самоощущение и становится внешнее соответствие образу. Я чувствую себя отдохнувшей, но в зеркале вижу мешки под глазами и решаю, что усталость реальна. Это приводит к тому, что коэнестетическое тело начинает восприниматься как враг, как-то, что мешает совпасть с самим собой в оптической явленности. Оно упрямо, оно не держит форму, оно стареет, оно требует сна и пищи. Диеты, тренировки, косметические процедуры, режимы сна и бодрствования, пластические операции все это редко бывает нацелено на улучшение здоровья, чаще на приведение внешнего образа к некой норме. И даже если самочувствие улучшается, оно ценится как побочный эффект или средство для улучшения видимости. Возникает парадоксальная ситуация, которую Фуко описал бы как производство дисциплинарных тел послушных тому образу, который сам субъект для себя учредил как надзирателя. Субъект добровольно истязает свое проживаемое тело во имя тела видимого.
Тело-для-другого в дисциплинарном режиме перестает быть телом, которое видит другой, становится телом-проектом, телом-калькой с анатомического атласа и глянцевого снимка. Это гиперреальное тело, если использовать термин Бодрийяра, копия без оригинала, симулякр, который предшествует реальности. Фотография и в целом цифровое изображение играют в этом производстве ключевую роль. В отличие от зеркала, которое показывает меня здесь и сейчас, фотография закрепляет образ, делает его доступным для бесконечного рассматривания, в том числе мною самой в позиции Другого. Я могу изучать свою фотографию так, как никогда не смогу изучать себя в зеркале, медленно, пристально, с отчужденным вниманием. Я могу приближать детали, которых вижу в жизни. Я вижу себя в ракурсах, в которых никогда себя не видел. Я знаю, что эта же фотография доступна другим, что они видят меня именно таким. Оптический образ получает статус документа, в то время как коэнестезия получает статус субъективного, непроверяемого, а потому не заслуживающего доверия ощущения.
Социальные сети и цифровая среда доводят подтверждают это. Мой визуальный образ отделяется от меня, начинает циркулировать в сети без моего ведома и контроля, подвергаться публичному нормализующему суждению. Я затем интериоризирую это суждение и видение обратно в свой телесный опыт и не могу выйти из паноптикума, потому что сама стала его башней и его камерой одновременно. Оптико-коэнестетическая диспропорция проявляется в дисморфофобии, расстройстве пищевого поведения, хронической неудовлетворенность собственной внешностью, ощущение «нереальности» своего проживаемого тела. Начинает казаться, что моё настоящее тело на экране, а это, внутреннее, которое болит, дышит, устает несовершенный прототип, который нужно доработать или отменить. Таким образом в глаза бросается явное различие.
Оптико-коэнестетическая диспропорция может быть понята и как форма отчуждения и как форма насилия. Власть, по Фуко, воздействует на субъект через производство. Дисциплинарная власть производит «дисциплинируемое тело» — тело, которое можно подчинить, использовать, трансформировать и усовершенствовать. Но что значит «усовершенствовать» тело с точки зрения коэнестезии? Коэнестезия не знает нормы. Норма всегда приходит извне, из взгляда. Улучшение тела с точки зрения самоощущения — это восстановление здоровья, равновесия, способности действовать. Улучшение тела с точки зрения оптической нормы — это бесконечная работа по приближению к недостижимому идеалу формы. Эта работа не может быть завершена, потому что норма смещается (идеалы красоты историчны и меняются быстрее, чем тело способно к ним адаптироваться), и потому что проживаемое тело сопротивляется, стареет, болеет, умирает.
Оптико-коэнестетическая диспропорция, таким образом, встроена в саму логику дисциплинарного совершенствования: она является его двигателем. Если бы я полностью совпала со своим образом, паноптическая машина остановилась бы. Но это совпадение структурно невозможно, и потому машина работает безостановочно, а я обречена на вечную погоню за собственным изображением. В терминах Сартра это можно переформулировать так: Другой (теперь уже как анонимная дисциплинарная инстанция) обладает моей внешностью, а я пытаюсь вернуть ее себе, присвоить. Но это присвоение невозможно, потому что, во-первых, внешность не принадлежит мне (она конституируется взглядом), а во-вторых, пытаясь ее присвоить, я сам становлюсь на позицию Другого по отношению к себе, то есть отчуждаюсь еще больше. Единственным способом «обладать» своей внешностью оказывается полная объективация себя: смерть, превращение в вещь, в скульптуру, в фотографию. Желание стать собственным изображением — это желание умереть как субъект. В этом, возможно, скрытый танатос паноптической культуры.
Таким образом, оптико-коэнестетическая диспропорция — сама норма современного телесного существования, рассмотренная под увеличительным стеклом. Первичный, структурный зазор между телом-для-себя и телом-для-другого, вскрытый Сартром, под воздействием дисциплинарных механизмов, описанных Фуко, превращается в социально предписанный невроз. Паноптическая власть берет сартровский взгляд и институциализирует его, делает перманентной, внедряет в саму ткань повседневности. Стыд перестает быть моментальным содроганием и становится фоновым шумом существования.
Я больше не являюсь телом, я озабочена тем, чтобы им казаться, и эта озабоченность разъедает изнутри любое непосредственное телесное удовольствие, любое спокойное принятие своей фактичности. Фактичность переживается как вина. Я виновата в том, что не совпадаю с нормой, что мой внутренний опыт не конвертируется в приемлемый образ, что моя спина невидима мне и потому потенциально безобразна, что я не могу контролировать тот образ, который отчуждается вовне при каждой моей встрече с любым отражающим витринным стеклом.
Современные формы этой диспропорции- от эпидемии дисморфофобии до массового увлечения пластической хирургией, превращающей лицо в узнаваемо-тиражируемый шаблон лишь акцентируют то, что уже содержится в структуре дисциплинарного бытия-под-взглядом. Когда я меняю форму носа или разреза глаз, я пытаюсь привести моё бытие-для-другого к такой форме, которую я могла бы, наконец, признать своей, то есть присвоить. Но это присвоение иллюзорно. Как только операция закончена, я снова оказываюсь по ту сторону своего образа, я снова не могу его пережить изнутри, и он снова начинает отчуждаться, требуя новых корректировок. Коэнестезическое тело тем временем, травмированное, рубцованное, онемевшее в местах разрезов становится еще более чуждым, еще более непрозрачным для самого субъекта. Оно превращается в сырье, в биомассу, в материал для формовки, а субъект превращается в скульптора, работающего над статуей, которой он никогда не станет, потому что статуя не дышит, не болеет, не стареет, не чувствует.
Выход из оптико-коэнестетической диспропорции не может быть найден ни в отказе от видимости как таковой, ни в попытке насильственно подчинить коэнестетическое тело оптической норме. Оба эти пути суть модусы одного и того же паноптического отношения. Отказ от видимости (радикальное затворничество, отказ от зеркал и фотографий) не снимает интернализованного взгляда, а насильственная коррекция под норму углубляет раскол.
