Политика видимости насилия: исследование педофилии в российском обществе

Концепция Глава 1. Память и культурное осмысление насилия Глава 2. Слепота к предательству и институциональное предательтво Глава 3. Травма, аффект и повторение Глава 4. Культура отмены и забвение о насилии Заключение Список источников

Тема сексуализированного насилия над детьми остается одной из наиболее закрытых и трудно репрезентируемых тем в современном российском пространстве. Несмотря на повышенную чувствительность общества к подобным происшествиям, память о случаях педофилии формируется как достаточно противоречивая и ненадежная. Общественная реакция чаще всего возникает в виде новостного скандала, паники или коллективного осуждения, однако данное поведение редко приводит к разговору о долгосрочных механизмах воспроизводства насилия, институциональной ответственности и возможных последствиях травмы для ребенка.

Основная гипотеза моего исследования строится вокруг амбивалентного отношения российского социума — где вопросы сексуальной направленности в целом считаются нежелательными/излишними для обсуждения, в отрыве от традиционных ценностей — по отношению к педофилии. Общество, с одной стороны, демонстрирует готовность к активной реакции над насилием, выступает за «отмену» агрессоров и, по большей части, проявляет сочувствие к потерпевшим, но с другой — показывает неспособность, нежелание к долгосрочному диалогу о данной проблематике и ее истоках.

Предполагается, что ни один из этих векторов не делает коллективную память более устойчивой. Общество вытесняет разговор о травме, всячески сохраняет частность семьи и недоверие к свидетельству, а интернет и вытекающая из него культура отмены создают временный интерес публики, вследствие чего тема остается без достоверного долгосрочного архива.

В то же время цифровизация изменила способы хранения памяти о насилии. Социальные сети, новостные платформы способствовали формированию альтернативных форм коллективной памяти: распространению свидетельств, публикаций, анонимных рассказов, сохранению переписок и скриншотов, видео.

Однако вместе с тем интернет породил и новую форму уязвимости: информация быстро теряет общественное внимание и также легко исчезает из цифрового пространства.

Особое значение в данном контексте приобретает феномен культуры отмены. Публичное обвинение становится своеобразной формой коллективного, кратковременного и морального компромисса. Однако в данном случае внимание концентрируется на фигуре конкретного агрессора, тогда как сами механизмы насилия вновь оказываются на периферии обсуждения. Таким образом, культуру отмены можно рассмотреть как попытку преодоления молчания и как форму искажения коллективной памяти.

В центре внимания данного исследования находится не столько насилие, сколько механизмы его появления и исчезновения в публичном пространстве. Работа ставит перед собой следующие вопросы: каким образом формируется память о насилии? Кто получает право говорить и быть услышанным? Почему одни случаи становятся объектами массового внимания, а другие остаются скрытыми? И каким образом цифровизация регулирует память о насилии?

Теоретической основой исследования стали текстовые работы, посвященные коллективной памяти, травме и институциональному насилию, а также различные медиа-кейсы и зарубежные исследования, посвященные данным вопросам. Отдельно в качестве подтверждения моих тезисов были изучены новостные архивы (скриншоты, публикации), публичные комментарии, анонимные свидетельства с потерпевшими или с людьми, чья деятельность активно затрагивает тему исследования.

Когда мы говорим о памяти, то имеем в виду накопленный индивидуальный опыт. Данная мысль, заложенная психоаналитиком Зигмундом Фрейдом [1], верна, но с позиции нашего времени требует дополнения.

Согласно ключевым тезисам из текста «Длинная тень беды: общественная и политическая память о катастрофе» коллективная (или народная) память формируется через механизмы отбора и исключения. Иными словами, общество постоянно конструирует события прошлого по-новому и «определяет как-то, что задерживается в памяти, так и то, что подвергается забвению» [2].

По этой причине возможность документировать, сохранять и делать события видимыми взаимосвязана с социальным и политическим контролем [2].

Сексуализированное насилие, особенно связанное с детьми, исторически существует в условиях социальной закрытости. Большинство случаев не попадает в официальные источники, не получает огласки и остается внутри семейных, институ-циональных или локальных пространств. В результате насилие сохраняется как часть отдельных свидетельств, публикаций, судебных материалов или анонимных рассказов, пересказов.

Исследователи из того же источника в контексте изучения феномена катастрофы и формирования травмы подчеркивают, что память всегда связана с вопросом о том, кто получает право говорить и быть услышанным: «Чем больше сообщество памяти институцианализировано и оснащено необходимыми средствами, тем выше его влияние на управление политическим кризисом, следующим за катастрофой, а следовательно — и на организацию памяти и истории катастрофы» [2]. В случае исследования педофилии эта проблема становится особенно острой, поскольку свидетельства жертвы-ребенка часто подвергаются сомнению, а сама травма, как уже было сказано выше, оказывается трудно освещаемой в общественности.

Отсутствие документа или публичного свидетельства в данном контексте не означает отсутствия самого насилия. Напротив, это может указывать на существование механизмов культурного вытеснения. Забвение в данном случае рассматривается как активный социальный процесс, регулирующий публичную видимость насилия [2]. Подробно данный аспект будет рассмотрен во второй главе.

В российском контексте проблема усиливается исторически сложившейся культурой приватности семьи. Насилие чаще всего рассматривается как личностное отклонение, исключение, а не как структурное общественное явление [3]. Фраза «Такого бы со мной или с моим ребенком никогда бы не произошло» как раз отражает распространенное восприятие этой проблемы как исключительно частной, относящейся к «другим».

Подобная логика препятствует формированию устойчивого набора свидетельств и возможности публичного обсуждения. В результате можно сделать два предварительных вывода: во-первых, память о насилии существует фрагментарно и проявляется преимущественно в моменты медийного внимания; во-вторых, опасность такого подхода заключается в необходимости учитывать, «в какой степени процессы осознания катастрофического опыта зависят и от тех условий, которые сложились до кризиса, от той политической реакции, которая последовала за кризисом» [2].

Сексуализированное насилие — это преступление, порожденное прежде всего системой. Во многих случаях насилие становится возможным не исключительно из-за действий одного агрессора, а благодаря среде, которая предпочитает не замечать происходящее, защищать репутацию институции или ставить под сомнение свидетельства жертвы [3], [4]. Именно поэтому современная теория травмы все чаще рассматривает насилие через понятие институционального предательства, введенного психологом Дженнифер Фрейд.

В своей книге «Слепота к предательству: почему мы не замечаем насилия близких» автор подчеркивает, что подобное поведение становится особенно травматичным именно потому, что оно связано с разрушением доверия к пространствам, которые изначально воспринимаются как безопасные: школа, университет, религиозные организации или культурные институции (секции, кружки [4]. В этом случае травма возникает не только из-за самого насилия, но и из-за его непризнания внутри структуры [4].

Свидетельства о педофилии в социальных и образовательных учреждениях воспринимаются как угроза их «образцовому» статусу, и в результате насилие часто поддерживается не активной агрессией, а коллективным отказом его признавать. Люди «не видят», «не помнят» и интерпретируют тревожные сигналы как несущественные, поскольку в этих условиях признание насилия ставит под угрозу устойчивость социальных связей, репутацию и действующие структуры власти [4].

В российском контексте эта тенденция поддерживается благодаря исторически сложившейся культуре молчания и терпимости [5]. Советская семья, например, редко вмешивалась в частную сферу и одновременно рассматривалась как образец идеальной единицы общества. Проблемы домашнего насилия — и тем более сексуа-лизированного — редко попадали в публичное поле, поскольку не было принято «выносить сор из избы». В постсоветский период ситуация изменилась лишь частично: несмотря на рост медийного и общественного внимания к теме домашнего насилия, репрезентации секса, разговор о травме по-прежнему оставался ограниченным и неловким, неинформативным [5]. Даже термин «сексуализированное насилие» вместо «сексуальное» до сих пор вызывает недоумение.

Одним из наиболее «известных» примеров в данном контексте является дело московской школы № 57, получившее огласку в 2016 году после публикации свидетельств бывших учениц о многолетнем сексуализированном насилии со стороны учителя [6], [7]. Дальнейшее расследование независимых изданий, журналистов показало, насколько сильно институциональная среда порой стремится защищать собственную репутацию, статус обвиняемых коллег даже ценой замалчивания свидетельств жертв и очевидцев преступлений — своих же выпускников [6], [7], [12].

Особое место в общественном замалчивании занимает фигура жертвы. Свидетельство ребенка обычно рассматривается как ненадежное, излишне эмоциональное, преувеличенное. Недоверие к показаниям становится механизмом вторичного вытеснения травмы: жертва вынуждена не только переживать насилие, но и сталкиваться с невозможностью быть услышанной и/или принятой [4], [8], [12].

Более того, в упомянутой ранее книге автор выделяет, что привязанность к агрессору может формироваться не только у коллег, учеников, но и у жертвы, из-за чего распознавание насилия становится более трудным [4]. Нередко между жертвой и агрессором завязываются дружеские и/или романтические отношения, которые считываются как безопасные [4], [12]. В этом случае память о происходящем насилии работает не как архив обычных событий, но как механизм психологической адаптации, который вытесняет или фрагментирует травматический опыт [4]. Отсюда — сомнения и упущения в собственных воспоминаниях и показаниях, и как следствие — замалчивание. Дополнительно этот процесс обычно усиливается публичным обвинением жертвы, например — через фразу «Сама виновата», которая закрепляет его вторичную травматизацию и окончательно вытесняет попытку обсуждения насилия из публичного дискурса.

Примером того, к чему приводят отсутствие границ и близкие, «безопасные» взаимоотношения между взрослым и ребенком, является расследование журналистки Анастасии Красильниковой «Ученицы» (2022) о системе многолетних сексуализированных домогательств в Летней экономической школе (ЛЭШ) [12].

Пострадавшие девушки рассказывали, что в палаточном лагере между учителями и детьми были разрешены объятия, обращения на «ты», и в целом поддерживалось общение «на равных» [12]. Из-за размытых границ многие случаи долгосрочного насилия воспринимались как допустимое поведение, а потому не выделялись в воспоминаниях очевидцев [12].

Одной из ключевых особенностей травмы является невозможность ее полного завершения [2]. Травма формирует зависимость от определенного образа события, которое «либо испытано, но не до конца пережито, либо вообще избежало осознанной регистрации в памяти» [2]. В результате опыт сохраняется не как цельная история, а как набор разрозненных образов, ощущений, которые могут проявиться спустя годы [9]. В этом смысле травма нарушает линейное представление о времени: прошлое не завершается, но продолжает воздействовать на субъект и социальное пространство, сохраняется как «преследование» [2], [9].

В подобных случаях травматический опыт может проявляться в нарушении доверия, сложностях в выстраивании близости, телесной диссоциации или устойчивом ощущении угрозы, без явного источника. То есть память о пережитом травма-тическом опыте становится наиболее ощутимой уже после насилия [2], [9]: «катастрофа — это не одномоментный выстрел, но событие, которое разворачивается во времени… проблемы, возникающие после того, как все ружья умолкли и все жертвы оказались в больнице, не уступают по своей сложности самому острому моменту кризиса» [2].

Однако исследования травмы подчеркивают, что насилие часто трудно репрезентировать [2]. Травматическое событие не всегда может быть сразу осмылено или рассказано, поскольку оно связано с предельным опытом разрушения привычных способов восприятия реальности [2]. В результате память о насилии, как оговаривалось выше, сохраняется не в привычной последовательности, как фототека, а через обрывки — изображения, фрагменты речи, визуальные ассоциации, места и пространства. Становятся своего рода призраками мест и событий [9].

Современная медиасреда радикально изменила способы существования публичного насилия. Если ранее обсуждение педофилии было ограничено институциональными рамками — судом, журналистским расследованием, — то сегодня значительная часть общественной памяти формируется в социальных сетях. То есть сексуализированное насилие становится громким медиасобытием [10].

В этом контексте культура отмены выступает как особый режим коллективной реакции, в котором моральное осуждение становится общепринятой негласной формой публичного наказания [10]. Обвинение, распространение свидетельств и последующий бойкот приводят к быстрой социальной изоляции агрессора (начиная от потери работы, карьеры до уголовного преследования) [10].

Логика медиа и журналистики часто сводит проблему к персонализации: насильник представляется как единственный виновный, а система социальных отношений остается вне критики [8], [11]. В результате вопросы семейной среды и культуры молчания вытесняются, а насилие вновь интерпретируется как исключение, а не часть структуры власти [11].

Очевидно, что смещение и разделение ответственности в отношении преступления делает тему более тревожной и неприятной для общественности: ощущение того, что вероятность возможного насилия может быть в рамках собственной социальной реальности (в пределах семьи, педагогов и иных близких лиц) пугает, а потому отталкивает и не признается [3].

Подобная риторика позволяет культуре отмены в то же время соседствовать с культурой замалчивания. Благодаря алгоритмам социальных сетей одни события становятся вирусными и получают массовую видимость, тогда как другие практически не упоминаются. Медиа таким образом формируют коллективные воспоминания об одних и тех же событиях, «придают форму той картине прошлого, которая оказывается доступной сообществу» [2].

Удаление постов, блокировки аккаунтов, исчезновения ссылок и закрытие платформ влияют на целостность конкретных историй. Сокрытие личностей на фото и видео, отредактированные документы одновременно предстают как факт сокрытия и свидетельство о насилии [2]. Однако нельзя однозначно сказать, что они приближают нас к восстановлению памяти, так как чаще всего изображения и текстовые материалы, переписки вырываются из временного контекста и подвергаются новым интерпретациям [2].

В контексте этого тезиса наиболее показательным является пример вне российского пространства: так, учитывая вводные данные, становится очевидным, что сокрытие цифровых данных по громкому делу бизнесмена Джеффри Эпштейна, обвиняемого в многолетней сексуальной эксплуатации несовершеннолетних, и обнародование документов спустя десятилетия, зимой 2026 года — не случайность и не удачное стечение обстоятельств, работы спецслужб, а результат целенаправленных действий институций и медиа.

Таким образом, цифровая медиализация сексуализрованного насилия формирует двойственную ситуацию. С одной стороны, она дает возможным появление ранее скрытых свидетельств и способствует разрушению институ-ционального молчания; с другой — с помощью тех же «технологий памяти» травматический опыт существует как серия кратковременных и изменяющихся всплесков общественного внимания, которые не закрепляются в культурном архиве.

В ходе исследования мы выяснили, что память о педофилии в российском культурном пространстве формируется через противоречие между длительным молчанием и кратковременной медийной активностью. Сексуа-лизированное насилие исторически вытеснялось, продолжает вытесняться из публичного поля и не имеет устойчивого языка описания, однако в цифровой среде периодически становится объектом резкого общественного внимания.

Культура отмены, которая направлена на формирование актуального архива памяти о травмирующих событиях, не решает проблему, а воспроизводит нестабильную модель о событиях прошлого: насилие превращается в громкую новость, после чего его причины и последствия исчезают из публичного поля.

Важную роль в этой системе играют фрагментарные цифровые архивы — скриншоты, удаленные публикации и анонимные свидетельства, которые фиксируют не только сами события, но и процесс их исчезновения. Таким образом, цифровая память оказывается тем более уязвимой и нестабильной.

В целом, педофилия в современной России предстает как симптом культурной ситуации, в которой травма одно-временно вытесняется и периодически становится гипервидимой. Существенное значение в этом процессе приобретает иституциональное предательство, при котором структуры, призванные обеспечивать защиту от насилия, оказываются вовлеченными в его сокрытие, игнорирование и тем самым самым усиливают разрыв между опытом жертв и его публичной репрезентацией.