Философский анализ механизма самозапрета в контексте антропологии и техники
Замысел статьи родился, с одной стороны, из косвенного столкновения с кибермошенничествами, их масштабом и влиянием на экзистенциальное самоощущение людей. С другой — из интригующих трансформаций, которые могут произойти, если такой механизм (само)регуляции поведения распространится на другие сферы. Речь ведь идет о глубоком недоверии к субъекту и его способности распознать ложь и имитацию. Это возвращает фигуру сомнения, центральную для западной культуры со времен гипотезы Бога-обманщика Рене Декарта.
Сегодня такая ситуация на техническом уровне возникает вследствие датафикации человека (любой человек — это одновременно его профиль данных), легкодоступности баз данных и глубокой цифровизации (особенно в России: финансово значимые операции можно быстро и почти бесшовно проводить онлайн). Зная множество деталей жизни потенциальной жертвы благодаря ее профилям в базах данных, мошенники при должном понимании психики и инструментов манипуляции создают для человека альтернативную реальность, в которую он верит и исходя из которой действует. Такая альтернативная реальность возможна благодаря медиатизации общения, и тогда звонок, смс, сообщение в мессенджере являются источниками угрозы, что хорошо поясняет Гройс, когда пишет о неустранимом подозрении, вызываемом медиальными поверхностями.
В этой точке возникает развилка, как поступить с сомнением: работа над собой через укрепление критичности восприятия и воли или делегирование решения проблемы тому или иному механизму. В случае самозапрета это технический механизм, компенсирующий уязвимость воли за счет того, что субъект отказывается от воли в определенных ситуациях. То есть экзистенциальную безопасность и уверенность человек возвращает тем, что включает в контур своего существования еще один технический механизм.
Это заново ставит вопрос о том, где проходит граница человека — должны ли мы, условно говоря, ограничить его поверхностью тела, или же граница представляет собой сеть, включающую в себя помимо организма разнообразные технические и, шире, культурные артефакты, социальные связи и процессы и т. д. В эту сторону двигаются столь разные интеллектуальные традиции как деятельностная психология Выготского, кибернетика (особенно Грегори Бейтсон), акторно-сетевая теория и гипотеза расширенного разума Энди Кларка и Дэвида Чалмерса.
Писарев А. «Самозапрет в контексте субъективации: человек, техника и злокозненный гений» (2026)
Аннотация
Статья посвящена анализу юридического механизма самозапрета на кредиты и займы, введенного в действие в России в 2025 году, как элемента субъективации. Во введении очерчивается современный поворот в истории понятия субъекта, связанный с переносом его проблематики в междисциплинарное поле на стыке философии, социальных наук и истории науки. Кратко характеризуется подход, используемый здесь для исследования субъекта. Предмет понимается как историчное образование, реализуемое индивидами в практиках и знании. В фокусе внимания исследователей — субъективация как формирование субъекта и ее разные модели, реконструируемые на эмпирическом материале. Отправной точкой является предположение, что самозапрет может работать как элемент такой субъективации. В основной части дается краткое описание механизма самозапрета, введенного как средство борьбы с кибермошенничеством, приводятся причины этой ситуации, прежде всего высокий уровень цифровизации финансовых процессов и доступность баз данных. В первом приближении самозапрет призван формировать субъектов, несущих ответственность за свое благосостояние и осознанно принимающих решения. Далее этот механизм сопоставляется с эпистемической добродетелью механической объективности.
Показывается, что в обоих случаях речь идет о недоверии к субъекту, отказе от воли и обращении к технике для решения этической проблемы. Однако в случае самозапрета отсутствует работа над собой, она замещается техническим механизмом, а сомнение направлено как внутрь, на способность субъекта опознать угрозу кибермошенничества, так и вовне, на медиа и в целом ситуацию.
Это сомнение осмысляется при помощи медиа-онтологического подозрения (Б. Гройс), фигуры злокозненного гения (Декарт) и принципа предосторожности (Ф. Эвальд). Сделан вывод, что самозапрет работает как этический инструмент самопомощи и саморегуляции, поскольку позволяет вернуть контроль над своей жизнью. При этом субъекта следует понимать в категориях распределенности или сети, поскольку с принятием самозапрета он как техническая и управленческая структура становится функциональной частью субъекта.
