Слышать; саундскейп 11 сентября — от крика до тишины

11 сентября 2001 года Нью-Йорк стал центром акустической катастрофы, которую до этого никто не моделировал и не мог представить. В течение 102 минут — от первого удара в Северную башню до обрушения Южной — звуковой ландшафт Нижнего Манхэттена изменился до неузнаваемости.

Обычный утренний вторник: гул кондиционеров, шаги в вестибюлях ВТЦ, сирены машин скорой помощи (которые в Нью-Йорке слышны всегда), далекий шум метро. А затем — звук, не похожий ни на что: сначала рев реактивного двигателя на необычно низкой высоте, потом удар, ломающий стекло и металл, а после — странная, почти резиновая тишина, которая длится несколько секунд, прежде чем город начинает кричать.

Понятие саундскейпа, введенное канадским композитором Мюрреем Шеффером в 1970‑х годах, определяет звуковую среду как ландшафт: у него есть свои фигуры (ключевые звуки) и фон (общий гул). В обычном городском саундскейпе доминируют транспорт, голоса, шаги. 11 сентября ключевые звуки уничтожили фон — тишина после взрыва стала не отсутствием шума, а его зловещей формой.

В своем визуальном исследовании я рассматриваю теракт как явление травматического саундскейпа. С помощью анализа архивных аудиозаписей, любительских видео (чей звук часто игнорируют) и свидетельств очевидцев я хочу показать, как звук становится носителем невыразимого. Меня интересует, каким образом акустический опыт 11 сентября считывается в фотографиях, сделанных в тот день, и как спустя двадцать лет мы можем «услышать» эту катастрофу заново.

Цель моего визуального исследования — выявить структуру звука экстремального события: от бытового фона до момента разрушения, от криков в лестничных клетках до той странной, почти стерильной тишины после обрушения башен, когда на улицы опустился пепел и мир замолчал, потому что не знал, как говорить.

Шум в контексте 11 сентября — это не просто громкость. Это акустический след того, что не должно было произойти. Шум становится первым признаком того, что реальность сломалась. И именно шум в этом событии выполняет парадоксальную роль: он одновременно дезориентирует (ты не понимаешь, что это за звук) и дает информацию (взрыв, падение обломков, крики).

Эта запись звуков лифтов во Всемирном торговом центре была сделана звукорежиссёром Беном Чи (Ben Cheah) всего за месяц до трагедии — в августе 2001 года.

С первых секунд слышен механический, высокий гул лифтовой шахты. Звук неровный: кто-то нажимает кнопку, открываются и закрываются двери с характерным шипением, объявляются этажи. Это монотонное, почти гипнотическое звучание будничного офисного центра. В этом саундскейпе нет ни намёка на опасность, это звук предсказуемой и стабильной реальности.

Вот как этот звук описывает теоретик звука Стивен Филд: «звуковая среда формирует наше восприятие пространства и чувство принадлежности к сообществу». Слушая эту запись, мы физически оказываемся в том «акустическом сообществе» ВТЦ, где каждый узнавал шум своего лифта.

Но для нас, слушателей после 11 сентября, этот звук приобретает трагическую иронию: мы слышим «голос призрака», запись пространства, которое исчезнет через несколько недель. Эта фонограмма становится не просто документом места, а аудиальным свидетельством утраченной обыденности.

Перед нами не голоса и не крики, а «звук отсутствия связи». Короткие, ритмичные гудки «занято», наложенные друг на друга, сливающиеся в сплошной механический шум. Это монотонное, безличное звучание системы, которая отказывает.

Джонатан Стерн в своих работах об «аудиальном невыразимом» утверждал, что травма часто фиксируется через сбой в коммуникации. Эта запись — идеальная иллюстрация такого сбоя. В то время как люди отчаянно пытались дозвониться до близких, узнать, живы ли они, техническая инфраструктура города молчала в ответ. Этот шум «занято» стал не просто помехой, а частью коллективного опыта, символом беспомощности перед масштабом катастрофы. Слушая его, мы слышим не техническую неисправность, а агонию коммуникации.

Денизocko Боско (Denise Bosco) сохранила сообщение, оставленное на её автоответчике утром 11 сентября. В нём кто-то в спешке рассказывает о только что случившемся самолёте, врезавшемся в башню.

В этой короткой записи пересекаются сразу несколько миров. Слышен взволнованный, прерывистый голос звонящего — человеческий, живой, ещё не до конца осознающий масштаб трагедии. И одновременно слышен механический, «пустой» голос автоответчика, который фиксирует это сообщение как обыденную рутину. Само устройство становится безмолвным свидетелем первого удара.

По мысли Стивена Коннора, место звука в культуре определяется тем, как он структурирует наше восприятие времени и пространства. Сообщение на автоответчике — это звук в чистом виде, фиксирующий момент, когда привычный мир только начинает давать трещину. И это застывшее мгновение, сохранённое техникой, становится для нас сейчас одним из самых пронзительных свидетельств того утра.

Голос — главный человеческий звук 11 сентября. Но его особенность в том, что большинство голосов того дня не были записаны профессионально. Они остались в памяти выживших, в коротких звонках родным, в криках, которые никто не расшифровал. Голос здесь — это хрупкий документ, который держится на грани исчезновения.

Именно тема невыносимого жара становится лейтмотивом этого звонка. В отчаянной мольбе Мелисса кричит: «О, Господи, так жарко. Я сгораю заживо», а позже добавляет фразу, которая звучит как приговор: «Пожалуйста, Боже, здесь так жарко. Я сгораю». Этот голос, искажённый страданием, не просто констатирует факт, он передаёт физическую, почти осязаемую реальность ада на 83-м этаже. Диспетчер, чьи слова впервые были обнародованы именно с этой записью, пытается поддерживать в ней жизнь обещаниями, которым не суждено сбыться: «Конечно, мэм, мы уже идём к вам», — говорит она, зная, что помощи уже не будет.

В 8:46 утра, когда рейс American Airlines 11 врезался в Северную башню между 93 и 99 этажами, офис Marsh & McLennan на 100-м этаже оказался отрезанным от мира. Пол Батталья, которому было всего 22 года, прибыл на работу пораньше и оказался в комнате примерно с 30 коллегами. Дым начинал проникать в помещение, а все пути эвакуации были уничтожены ударом.

На аудиозаписи мы слышим как Пол старается описать ситуацию, хотя его голос дрожит и связь прерывается. На заднем плане мы можем слышать как кашляют и кричат люди.

Кульминацией короткого, но страшного разговора становится последняя фраза Баттальи: «Пожалуйста, срочно» («Please immidiately»). В этих двух словах — вся агония положения человека на 100-м этаже. Он знает, что времени почти нет. У него больше нет власти над ситуацией, и вся надежда теперь только на безликую диспетчерскую службу.

В этом исследовании я попыталась услышать то, что обычно остаётся за кадром новостных репортажей о 11 сентября 2001 года. За культовыми визуальными образами — падающими башнями, бегущими людьми, облаками пыли — скрывалась сложная, многослойная звуковая вселенная. Именно она, а не только картинка, формировала опыт тех, кто оказался в Нижнем Манхэттене в те 102 минуты.

Опираясь на понятие саундскейпа Мюррея Шеффера, можно увидеть, как привычный городской гул в одно мгновение сменяется акустическим хаосом. Запись лифта ВТЦ, сделанная в августе 2001 года, звучит для нас сегодня как «голос призрака» — свидетельство мира, который перестал существовать. Телефонные гудки «занято» и сообщение на автоответчике Дениз Боско, проанализированные с помощью идей Джонатана Стерна об «аудиальном невыразимом», фиксируют тот момент, когда технические системы отказывают, оставляя человека наедине с катастрофой и превращая сбой в коммуникации в самостоятельный травматический звук.

Особое место в работе занял голос — самый хрупкий и человечный элемент саундскейпа. Звонки Мелиссы Доу с 83-го этажа и Пола Баттальи с 100-го этажа Северной башни — это голоса из «акустической тени», по определению Стерна. Они звучат на пределе физических и душевных сил, фиксируя жар, удушье и осознание неминуемой гибели. Эти записи — не просто исторические документы. Они сохраняют для нас живую, страдающую плоть события, которую ни одна фотография передать не в силах. Как писал Стивен Коннор, голос в экстремальной ситуации регрессирует к до-символическому уровню, становясь чистым выражением боли — и именно эта чистота делает звонки 11 сентября такими невыносимыми и такими необходимыми для понимания.

Визуальные образы этой катастрофы были многократно растиражированы и стали иконами, постепенно теряя остроту восприятия. Звук же — специфический, неповторимый, с его внезапными тишинами, странными тембрами и обрывающимися фразами — сохраняет зазор непонимания, ту самую шероховатость реальности, которая и составляет суть травмы.