Рубрикатор
1. Смерть-проводник: торжественный брат Сна
2. Смерть-уравнитель: от знака к фигуре
3. Вооружённая смерть: меч, стрела, коса
Концепция
Если попросить человека нарисовать смерть, скорее всего, получится скелет с косой. А что нарисовал бы древний грек? Смерть — единственная тема, которую никто никогда не видел, поэтому каждый раз, когда художник давал ей облик, ему приходилось решать, что именно он показывает: сам момент ухода, того, кто уводит, или того, кто решает. Такой образ называют персонификацией — смерть показана как действующее лицо со своим телом, возрастом и вещами в руках. Я выбрала эту тему, потому что она касается каждого, и мне интересно, какими образами люди разных веков помогали себе говорить о том, о чём говорить страшно. Сегодня смерть с косой знакома всем, она живёт в кино, играх и комиксах, и мы редко задумываемся, откуда она взялась и всегда ли выглядела именно так.

Кратер Эвфрония, сторона B: молодые афиняне вооружаются. Аттический краснофигурный кратер, подписан гончаром Эвксифеем и вазописцем Эвфронием, около 515 г. до н. э., Национальный музей Черветери (до 2008 г. хранился в Метрополитен-музее, Нью-Йорк)
Обычно образы смерти выстраивают в одну линию: красивый крылатый юноша в Античности, скелет с косой в Средневековье. Такая линия удобна, но получается, что менялся только вкус эпохи, а сама смерть оставалась той же. Мне это показалось слишком простым. Ключевой вопрос исследования: как смерть получает облик персонажа, какими средствами это делается (тело, возраст, атрибуты, жесты, отношение к человеку) и как зритель понимает, что перед ним именно она. Моя гипотеза — образ смерти меняется не по прямой от эпохи к эпохе, а по задаче, которую он решает: где-то нужно утешить, где-то напомнить о равенстве, где-то напугать. Поэтому одну и ту же мысль, например, что смерть одинакова для всех, можно найти и в римской мозаике, и в средневековой фреске, хотя выражена она будет по-разному.
Для работы я отобрала восемь памятников — от вазописи VI века до нашей эры до фресок XV века. Условия такие: известны место хранения и время создания, а смерть показана действующим лицом, то есть персонажем, который что-то делает. Исключение одно — помпейская мозаика с черепом. Фигуры в ней нет, но она нужна, чтобы увидеть, где персонификация заканчивается и остаётся один знак. Я не брала изображения умерших и сами тела, потому что это образ человека, а не смерти. Не вошли этрусские Харун и Вант (это демоны подземного мира), сюжет «Три живых и три мёртвых» (там показаны мёртвые, а не сама Смерть) и римские саркофаги с крылатым мальчиком, где трудно понять, Эрот это или Танатос.
Работу я разделила на три части по тому, какую роль смерть играет в изображении. В первой она проводник, который бережно уносит героя («Проводник»). Во второй она одинакова для всех («Уравнитель»). В третьей приходит с мечом, луком или косой («Вооружённая смерть»). Внутри каждой части памятники идут по времени. Такое деление позволяет поставить рядом вещи, которые разделяют полторы тысячи лет, но которые говорят об одном. Каждый памятник я разбираю одинаково: что это за вещь, кто и для чего её сделал, как выглядит смерть по пяти параметрам (анатомия, возраст, атрибуты, жест, отношение к человеку) и по чему зритель её узнаёт. В конце я сравниваю все средства между собой и делаю вывод о гипотезе.
Текстовые источники я выбирала так, чтобы можно было проверить каждый факт. В первую очередь это музейные описания (Британский музей, Оксфордский центр классического искусства), затем статьи и диссертация о «Пляске смерти» и о фресках в Храстовле. Популярные сайты я брала только там, где не нашла другого описания, и сверяла их между собой. Свои догадки называю догадками. Цитат мало, они короткие, остальное пересказано, и рядом стоит номер источника. Я надеюсь, что работа покажет: образ смерти не обязан быть страшным. В разные времена он был то торжественным и спокойным, то строгим, то почти будничным, то беспощадным. Когда мы видим, как люди выбирали для смерти облик, мы немного лучше понимаем, как они сами жили и о чём думали.
«Пляска смерти», 1490, Иван из Кастава (Johannes de Castua), церковь Св. Троицы, Храстовле, Словенская Истрия.
Объект исследования — образы персонификации смерти в искусстве Античности и Средневековья.Предмет исследования — средства, которыми создаётся облик смерти (анатомия, возраст, атрибуты, жест, отношение к человеку), и способы, которыми зритель его узнаёт.Цель — проверить, зависит ли образ смерти от культурной задачи, а не от эпохи. Задачи: • выбрать памятники, где смерть показана действующим лицом или знаком; • разделить их по задачам: проводник, уравнитель, вооружённая смерть; • разобрать каждый памятник по пяти параметрам; • сравнить средства персонификации между задачами и эпохами; • сделать вывод о гипотезе.
ПРОВОДНИК
Торжественный брат Сна
Начну с самой ранней задачи: смерть выполняет чужую волю. В греческом мифе Танатос — бог смерти, а его брат-близнец Гипнос — бог сна. Сами они почти ничего не решают, их посылают. Рассмотрим два памятника, где эти двое уносят тело погибшего воина.
Кратер Эвфрония, сторона A: Танатос и Гипнос поднимают тело Сарпедона, Гермес стоит между ними. Около 515 г. до н. э., Национальный музей Черветери

← Кратер Эвфрония, деталь: крылатая фигура склоняется над телом Сарпедона, справа Гермес. Около 515 г. до н. э., Национальный музей Черветери.Аттический кратер, большой сосуд для смешивания вина с водой, расписал около 515 года до н. э. мастер Эвфроний. Его нашли в этрусской гробнице близ Черветери в 1971 году, с 1972 по 2008 год он хранился в Метрополитен-музее, потом его вернули в Италию [1][2]. Такие сосуды делали для пиров, и заказчиком, скорее всего, была состоятельная знать. Сюжет взят из «Илиады»: Сарпедон, сын Зевса, погиб под Троей, и бог Гермес руководит теми, кто уносит его тело на родину для погребения. Две крылатые фигуры по бокам от тела почти повторяют друг друга. Различить смерть и сон можно только по именам, написанным рядом.
Значит, зритель узнавал Танатоса не по особому «лику смерти», а по роли в сцене — крылатый воин, который подхватывает мёртвого героя, и есть проводник. Анатомия обычная, человеческая, без признаков разложения. Атрибут один — крылья. Жест простой — берёт и несёт. Отношение к человеку почтительное. Смерть здесь часть порядка, которым управляют боги, героя уносят с почестями.
Кратер Эвфрония, сторона A, фрагмент: тело Сарпедона и крылатые фигуры. Около 515 г. до н. э., Национальный музей Черветери
Если всмотреться в центральную группу, видно, что тело Сарпедона тяжёлое: оно провисает между крылатыми воинами, рука почти касается земли, а в теле торчат копья. Крылатые склонили головы под тяжестью ноши, а Гермес стоит прямо и поднимает руку, будто направляет шествие. Мне кажется, мастер показывает не страх, а труд: смерть здесь работает, и работа эта нелёгкая.
Белофонный лекиф «Гипнос и Танатос несут тело воина к гробнице», около 435–425 гг. до н. э., мастер Танатоса, Британский музей

← Белофонный лекиф, общий вид, около 435–425 гг. до н. э., Британский музей.Лекиф — узкий сосуд для масла. Этот расписан около 435–425 гг. до н. э. «мастером Танатоса»: имя условное, так называют вазописца по его работам. Здесь те же две фигуры несут тело воина к могиле, которую обозначают стела с лентами и шлем [3]. Меняется не сюжет, а место, где его видят. Такие сосуды ставили у могилы и клали в погребение, поэтому героическая сцена с поля боя переехала в частный обряд. Мне кажется, это можно понимать как утешение: твой близкий уходит не так, как уходят безымянные, его несут те же, кто нёс героя. Прямых свидетельств, что так думали заказчики, нет, это моя интерпретация.
Белофонный лекиф «Гипнос и Танатос несут тело воина к гробнице», фрагмент: стела с лентами и шлем. Около 435–425 гг. до н. э., мастер Танатоса, Британский музей
Есть ещё одна деталь, над которой нам стоит задуматься. Другой лекиф из того же музея долго считали изображением Борея и Зефира, несущих тело воина, и только позже определили как Гипноса и Танатоса [4]. Получается, что два крылатых юноши могли быть и смертью, и ветрами. Если даже специалисты спорили, то для древнего зрителя главным было, скорее всего, не лицо, а то, что рядом: тело, стела, могила. Облик смерти здесь не удерживает смысл, его держит сцена.
Белофонный лекиф: развёртка росписи с двумя крылатыми фигурами и телом воина, V в. до н. э., Британский музей. Долго считался изображением Борея и Зефира
Таким образом, в первой части смерть — не противник и не судья, а исполнитель поручения, и её образ строится на достоинстве и спокойствии. Узнаётся она по сцене и по подписям, а не по лицу. Для гипотезы это первый пример: образ нужен, чтобы сделать уход героя почётным и немного утешить. Мне кажется, это очень человеческое решение: прежде чем смерти можно было бояться, её нужно было как-то вынести, и грек делает её похожей на воина, который бережно несёт тело. Но такая «мягкая» смерть не была единственной даже в Античности.
УРАВНИТЕЛЬ
От знака к фигуре
Вторая задача другая: смерть не ведёт героя, а напоминает, что она одинакова для всех. Здесь можно проверить гипотезу: если задача одна, а средства разные, значит, образ зависит от задачи, а не от века.
Мозаика «Memento mori» из дома-мастерской I, 5, 2 в Помпеях, 30 г. до н. э. — 14 г. н. э., Национальный археологический музей Неаполя

← Мозаика «Memento mori», деталь: череп и знак бедности (сумка с посохом). Национальный археологический музей Неаполя.Мозаику нашли в Помпеях в доме-мастерской, сделана она на рубеже эр, а сейчас хранится в Национальном археологическом музее Неаполя. Череп подвешен на отвесе к строительному уровню (либелле). Под ним бабочка (душа) на колесе (судьба), по сторонам — знаки богатства и бедности [7]. Датировки в популярных источниках расходятся, я беру данные музея. Фигуры здесь нет, и в этом, как мне кажется, главная хитрость: смерть показана как будничная вещь. Отвес даёт прямую линию, перед которой одинаковы и богатый, и бедный. Мозаика лежала в триклинии, то есть в столовой, поэтому, скорее всего, она обращалась к обедающим. Представим: человек возлежит за столом, а у него перед глазами напоминание, что праздник не вечен. Ни жеста, ни взгляда не нужно — смерть узнаётся по знаку (череп) и по месту, где он лежит.
Гийо Маршан, «Пляска смерти», лист с парой «живой и мёртвый» и стихами, Париж, 1485

Следующая работа — печатная версия росписи, которая была на кладбище Невинных в Париже (1424–25) и которую уничтожили в 1669 году [8][9]. Гравюры в 1485 году выпустил парижский печатник Гийо Маршан. Оригинал утрачен, а гравюры повторяют его не во всём, поэтому я анализирую именно копию, а не саму фреску. На листах живой человек стоит в паре с мертвецом. Мертвец здесь скорее обнажённый иссохший труп, чем чистый скелет. Главное новшество по сравнению с Помпеями — текст: под картинкой стоят стихи, и пара «человек и смерть» становится диалогом. Мысль о равенстве уже не нужно угадывать по знакам. У смерти появляется голос: в Помпеях она молчаливый знак, а на гравюрах собеседник. К тому же печать сделала образ доступным многим читателям [8].












