Рубрикатор
- Концепция
- Фасад: декорации и глубина кадра
- Ритуал: свадьбы и процессии
- Символы: животные и вещи
- Пространство: сад, горы, пустыня
- Заключение
Концепция
Эриха фон Штрогейма принято называть первым натуралистом Голливуда. Артур Ленниг перечисляет истории, на которых держится эта слава: настоящее шампанское, икра вместо ежевичного варенья, группа, увезённая в Долину Смерти ради финала «Алчности». Но если смотреть не на съёмочную площадку, а в кадр, становится видно другое. Достоверная деталь у Штрогейма почти никогда не бывает нейтральной. Она появляется посреди свадьбы, бала или процессии и спорит со всем, что её окружает.
Тот же Ленниг сравнивает «Алчность» с дохлой крысой, которую публика обнаружила среди голливудских сладостей. Ричард Козарски объясняет эту двойственность взглядом человека, который смотрит на имперскую Европу снаружи. Фасад выстроен с маниакальной точностью, и тот же автор последовательно его разрушает. Это столкновение, а не натурализм как таковой, и стало предметом исследования.
Каким образом Штрогейм превращает предметную среду кадра в средство морального суждения о мире, который он показывает?
Ответ на этот вопрос ищется в пяти сохранившихся фильмах, которые Штрогейм снял от начала до конца: «Слепые мужья» (1919), «Глупые жёны» (1922), «Алчность» (1924) и «Свадебный марш» (1928). «Дьявольская отмычка» утрачена, а «Карусель» доснимал другой режиссёр, поэтому обе картины остались за рамками. Все пять фильмов известны в студийном перемонтаже, но устройство отдельного кадра — декорация, свет, расстановка предметов — принадлежит Штрогейму. Из них отобраны моменты, где парадное и «низкое» оказываются рядом: в одном кадре или в соседних склейках.Ленниг замечает, что Штрогейм собирал разные фильмы из одних и тех же мотивов. Поэтому работа идёт не от фильма к фильму, а от одного способа разоблачения к другому. Сначала — как выстроен сам фасад: декорации и глубина кадра. Затем — свадьбы и процессии, где торжество совпадает с изнанкой. Потом — животные и вещи как знаки желания. И наконец — пространство, которое ведёт от цветущего сада к пустыне, где истории получают развязку. Каждый раздел сопоставляет кадры из разных фильмов.Монографии Леннига и Козарски дают факты и описание повторяющихся мотивов, а заодно отделяют документы от легенд, которые Штрогейм сочинял о себе. Теоретическую рамку задают Андре Базен и Эндрю Сэррис. Базен противопоставлял Штрогейма монтажному кино: режиссёр смотрит на мир так пристально, что тот сам обнажает свою жестокость. Сэррис пишет, что среду Штрогейм строит композицией, а характер раскрывает деталью обстановки. На этом совпадении и основан метод: кадр читается по расположению планов и предметов.
Исходное предположение работы таково. Стиль Штрогейма строится на столкновении двух слоёв изображения: тщательно выстроенного парадного фасада и натуралистической детали, которая этот фасад подтачивает. Деталь не украшает кадр и не шокирует ради шока. Она выносит приговор. Натурализм Штрогейма — не стремление к документальности, а инструмент морального суждения.
Фасад: декорации и глубина кадра
Чтобы разоблачить фасад, его сначала нужно построить. Штрогейм строил его буквально: целые города, улицы и соборы на студийных площадках, интерьеры, заставленные вещами до последней полки. Но декорация у него никогда не бывает просто фоном. Она показывает, какими люди хотят выглядеть, и тут же выдаёт, какие они на самом деле. Этот раздел разбирает, как устроен парадный мир Штрогейма и где в нём проступает изнанка: рядом, за стеной или в глубине того же кадра.
Эрих фон Штрогейм. «Глупые жёны», 1922. Кадр из фильма.
Монте-Карло для «Глупых жён» возвели целиком на студийной площадке: казино, отель, набережную, виллы за коваными оградами. Штрогейм снимает этот город общими планами, словно показывает готовый макет. Камера почти не двигается, зато в кадр помещается всё: фонари-канделябры, вензеля на воротах, кипарисы вдоль стены. Зритель получает ту открытку, которую ждал, — Ривьеру богатых и праздных. Первое впечатление нарочно безупречно, потому что дальше режиссёр начнёт его разбирать.
Эрих фон Штрогейм. «Глупые жёны», 1922. Кадр из фильма.
Вена «Свадебного марша» выстроена с той же дотошностью: портал собора Святого Стефана, улицы, по которым идёт процессия, гвардия в парадном строю. Декорация богаче и торжественнее, чем требует действие, в ней нет ни одного будничного угла. И чем торжественнее выглядит этот город, тем резче на его фоне смотрятся грязь и бедность, которые Штрогейм покажет дальше.


Эрих фон Штрогейм. «Свадебный марш», 1928. Кадр из фильма.
Но у парадного Монте-Карло в «Глупых жёнах» есть изнанка. Неподалёку от казино и отеля Штрогейм строит тесное жильё фальшивомонетчика: низкие потолки, тусклый свет, хлам по углам. Парадная Ривьера и подполье показаны как части одного города, и монтаж то и дело переводит взгляд из одного мира в другой. Финал доводит эту мысль до предела: тело героя-аристократа исчезает в сточном колодце. Блестящий город буквально заканчивается канализацией.
Эрих фон Штрогейм. «Глупые жёны», 1922. Кадр из фильма.
В «Свадебном марше» ту же роль играет лавка мясника. Рядом с собором и цветущими садами появляются туши, разделочные столы, кровь на прилавке. Мясник — жених, которого прочат героине, и его мир снят так же подробно, как собор и парадные улицы. Изнанка получает столько же экранного места, сколько парадная Вена, но пока живёт в отдельных сценах: зритель сравнивает два мира, переходя от одного к другому.


Эрих фон Штрогейм. «Свадебный марш», 1928. Кадры из фильма.
Монте-Карло и Вену построила студия. «Алчность» устроена иначе: Штрогейм снимал её в настоящих домах и на улицах Сан-Франциско, и, как замечает Ленниг, декораций в фильме почти нет. Но фасад никуда не делся — теперь его строят сами герои. Кружевные занавески, обои в цветочек, картинки в рамках: мелкобуржуазный уют, собранный с той же старательностью, с какой студия возводила Монте-Карло.
Эрих фон Штрогейм. «Алчность», 1924. Кадр из фильма.
До сих пор парадное и неприглядное жили в соседних сценах. Но главный инструмент Штрогейма — не монтаж, а композиция, о которой писал Сэррис: обе стороны можно поставить в один кадр, на разные планы. Так снята свадьба в «Алчности». На переднем плане идёт обряд: гости, священник, молодые. А в окне за их спинами по улице движется похоронная процессия. Монтажная склейка не нужна: венчание и похороны стоят в одном кадре, и глаз видит их одновременно. Свадьба ещё идёт, а кадр уже подсказывает, чем этот брак закончится.
Эрих фон Штрогейм. «Алчность», 1924. Кадр из фильма.
Тот же принцип работает и в мелочах. Дверной проём, окно или зеркало открывают в кадре второй план, и на нём почти всегда оказывается то, что противоречит первому. Фасад Штрогейм строит всерьёз, иначе разоблачение не сработало бы. Но даже в самой парадной сцене у него остаётся окно или дверь, через которые видно то, что эта сцена пытается скрыть.
Ритуал: свадьбы и процессии
Свадьба, банкет, церковная процессия — моменты, когда люди особенно стараются выглядеть достойно, а общество показывает свой порядок: кто с кем вступает в союз, кто стоит выше, кто ниже. Штрогейм не прерывает обряд и не высмеивает его. Он показывает, с какими желаниями люди в него приходят. Нагляднее всего это видно за свадебным столом «Алчности». Гости в тесной комнате рвут мясо руками и обгладывают кости, камера держит стол общим планом, и пир превращается в картину кормления. Трапеза, которая должна скреплять союз, показывает, что на самом деле связывает этих людей, — аппетит.


Эрих фон Штрогейм. «Алчность», 1924. Кадры из фильма.
Самый большой ритуал Штрогейм снимает в масштабе целого города — процессию на праздник Тела Господня в «Свадебном марше». Кадр устроен по вертикали: офицеры возвышаются в сёдлах, толпа теснится внизу, за оцеплением. Шествие, задуманное как единение города, выстраивает людей по сословиям. И именно здесь, через линию оцепления, начинается роман офицера и девушки из толпы.
Эрих фон Штрогейм. «Свадебный марш», 1928. Нитратная копия. Фото: Б. Флюкигер.


Эрих фон Штрогейм. «Свадебный марш», 1928. Нитратная копия. Фото: Б. Флюкигер.












