Original size 1808x2567

Замороженные во времени: женщины между образом и памятью

This project is a student project at the School of Design or a research project at the School of Design. This project is not commercial and serves educational purposes

[1] Введение

big
Original size 1560x1172

Сэм Шоу, Фотография Мэрилин Монро, 1955 год

«Память про человека» — как часто мы произносим эту фразу, имея в виду не реальную, живую, противоречивую историю жизни, а застывшую картинку. Ярлык. Роль. Маску.

Особенно это касается женщин. Исторические деятельницы, кинодивы, героини новостных сводок, политические лидеры, активистки — их судьбы систематически сжимаются до одного-единственного образа: жертвы, секс-символа, «ангела в доме», роковой женщины или ведьмы. Этот механизм фиксирует человека в одной ипостаси, превращая многомерную личность в плоскостное изображение, пригодное для тиражирования, потребления и архивации. Ирония судьбы заключается в том, что именно этот образ (а не реальные поступки или сложная внутренняя жизнь) становится «памятью» о человеке для последующих поколений.

Мы помним не то, кем была женщина. Мы помним то, кем её показали.

Актуальность темы обусловлена не только историческим интересом, но и современным контекстом. В эпоху социальных сетей, где визуальный образ становится главным носителем идентичности, механизмы «заморозки» работают с новой силой. Однако в фокусе данного исследования — классические механизмы, сформированные в живописи XIX века и классическом голливудском кинематографе, поскольку именно там была разработана «оптика», которую мы наследуем сегодня. Ключевой вопрос исследования формулируется следующим образом: Как визуальные образы «замораживают» женскую идентичность, превращая живого человека в плоскостное изображение, и почему эта «заморозка» систематически подменяет собой живую память о женщине?

Гипотеза исследования опирается на теоретическую рамку, предложенную Лорой Малви в эссе «Визуальное удовольствие и нарративный кинематограф» (1975).

Как пишет Малви: «В мире сексуальной асимметрии […] удовольствие от рассматривания расщепляется между активным/мужским и пассивным/женским. Женщина одновременно демонстрируется и рассматривается, её внешность кодируется для сильного визуального и эротического воздействия, так что о ней можно сказать: она означает быть-рассматриваемой (to-be-looked-at-ness)». Я предполагаю, что механизмы объективации, описанные Малви применительно к кинематографу, работают в более широком культурном контексте — от живописи XIX века до современной стоковой фотографии. Женщина последовательно помещается в один из ограниченного набора дискурсов: дискурс жертвы (пассивная, эстетизированная в своей боли), дискурс сексуального объекта (тело как товар), дискурс «роковой женщины» (femme fatale, активная во зле), дискурс «ангела в доме» (растворённая в семье) или дискурс «ведьмы / истерички» (безумная, требующая контроля). Попадая в эту «морозильную камеру» образов, человек перестаёт быть носителем собственной памяти и становится носителем культурного стереотипа.

Визуальный ряд и теоритическая база исследования формировались по нескольким критериям:

Во-первых, хронологический охват: от середины XIX века до конца XX века. Во-вторых, жанровое разнообразие: живопись, кинематограф, реклама, стоковая фотография. В-третьих, репрезентативность: каждый визуальный пример должен быть «типичным» для своего дискурса, то есть узнаваемым, многократно воспроизведённым в культуре. Теоретической базой исследования выступает классическая феминистская теория кино представлена Лорой Малви («Визуальное удовольствие и нарративный кинематограф») и Терезой де Лауретис («Алиса не работает»). Монографические исследования — Эми Шерлок и Розалинды Краусс.

Рубрикатор:

Исследование строится как движение от общей проблемы заморозки в искусстве к анализу главной технологии, которая эту заморозку производит (male gaze), затем к демонстрации того, как эта технология работает в реальных судьбах, и завершается рассмотрением контр-стратегий — тем, как художницы возвращают женщинам субъектность и предлагают альтернативу замороженной памяти.

[2] Проблема: начало феномена «заморозки» в искусстве

Проблема «заморозки», не возникла вчера и не является побочным эффектом современной медиакультуры. Она формировалась веками. Начиная с Ренессанса, европейское искусство выработало устойчивый набор визуальных приёмов, которые превращают живую, сложную, противоречивую женщину в плоский, застывший образ. Этот образ не отражает реальность — он её замещает. И именно он, а не реальная женщина, становится тем, что культура сохраняет как «память». В этом разделе я разбираю шесть примеров — от Боттичелли в XV веке до Хичкока в XX. Каждый из них работает с разными материалами, в разных жанрах, но все они демонстрируют один и тот же механизм: женщина пассивна, она не смотрит в ответ, её тело превращено в зрелище.

Рождение Венеры — одна из первых «заморозок» в европейской живописи.

Original size 2399x1600

Сандро Боттичелли, Рождение Венеры, 1484–1486 годы

Богиня стоит на раковине, прикрывая грудь и лоно длинными волосами, её тело изогнуто в позе, которая не имеет функционального смысла — она не идёт, не стоит, не падает, а просто демонстрируется. Её лицо отстранённо-печально, взгляд направлен в сторону, но не на зрителя и не на мир вокруг — он пуст. Она не действует, не говорит, не выбирает. Боттичелли зафиксировал Венеру в вечной позе объекта, и эта поза стала каноном для изображения женщин в западном искусстве на столетия вперёд. Мы помним Венеру не как богиню с волей и властью, а как красивое тело в идеальной позе. Память подменилась образом.

Венера Урбинская Тициана — взгляд, который не требует ответа.

Original size 1200x856

Тициан, Венера Урбинская, 1538 год

Тициан идёт дальше Боттичелли: его Венера лежит на постели, обнажённая, и смотрит прямо на зрителя. Кажется, это шаг к субъектности — она видит того, кто на неё смотрит. Но этот взгляд — не взгляд равной. Это взгляд объекта, который знает, что его рассматривают, и принимает эту роль. Её левая рука прикрывает лоно, но так, что это скорее привлекает внимание, а правая сжимает букет роз. Она не делает ничего, она просто есть — разложенная перед зрителем, как товар на витрине. Тициан создал формулу женского образа, которая будет работать веками: женщина лежит, она обнажена, она смотрит на зрителя, но этот взгляд не требует ответа — она не спрашивает, не возражает, не приглашает к диалогу. Она просто разрешает на себя смотреть.

Офелия Милле — квинтэссенция эстетизированной смерти.

Original size 1200x630

Джон Эверетт Милле, Офелия, 1851–1852 год

На картине женщина не умирает в привычном смысле — она скорее застывает, превращаясь в часть пейзажа. Её тело вытянуто вдоль течения, руки сложены на груди, лицо не искажено болью, хотя любой утопленник в реальности выглядит иначе. Милле сознательно жертвует правдой ради красоты: свет скользит по её лицу и платью, оставляя тёмную воду глубоким фоном, а раскрытые глаза смотрят в никуда — не на зрителя, не на небо, а просто остаются открытыми. Цветы вокруг — маки, незабудки, фиалки — складываются в печальный словарь символов, но читает этот словарь зритель, а не она. Милле вырезал из истории Офелии её безумие, её странные песни, её политический протест — всё, что делало её живой и сложной. Осталась только картинка. Мы помним Офелию именно такой — лежащей в воде с цветами, а не той, которая пела и проклинала.

Смерть Сарданапала — превращение женского страдания в роскошное зрелище.

Original size 960x753

Эжен Делакруа, Смерть Сарданапала, 1827 год

Царь возлежит на огромном ложе в верхней части картины — расслабленный, затемнённый, пассивный наблюдатель. Внизу, подсвеченные ярким источником света, разворачивается сцена уничтожения: кони, сокровища и женщины, которых убивают по приказу царя. Их тела изогнуты в агонии, но эти позы красивы — они отсылают к античным скульптурам, а не к реальной боли. У женщин нет имён, нет индивидуальных черт, их лица почти неразличимы — они массовка, собственность, которую царь уничтожает вместе с конями и золотом. Они не смотрят в ответ, потому что у них нет права взгляда. Женское тело в живописи XIX века — это поле битвы, на котором разыгрываются мужские фантазии о власти, смерти и желании. Мы помним «Смерть Сарданапала» как шедевр романтизма, но никто не помнит ни одной из этих женщин, которых заморозили в момент уничтожения и сделали этот момент вечным.

Балерина Дега — заморозка в позе, которая не является моментом танца.

Original size 960x1397

Эдгар Дега, Звезда (или Танцовщица на сцене), 1878 год

Танцовщица застыла в позе, которая не является моментом танца — скорее, это поза для взгляда. Её лицо повёрнуто вверх, но глаза полузакрыты, она не смотрит на зрителя, а как будто позволяет на себя смотреть. Свет падает на её белую пачку и обнажённые плечи. За кулисами различимы мужские фигуры — это абонементы, богатые зрители, которые имели право заходить за кулисы и смотреть на балерин вблизи. Дега не скрывает эту иерархию: женщины на сцене — зрелище для мужчин в зале и за кулисами. Балерина Дега — не танцовщица, которая репетирует, падает, устаёт, получает травмы. Она — замороженный жест, «звезда», которая светит для чужих глаз. Мы помним балерин Дега как элегантные силуэты в тюле, но не помним, что в реальности эти девушки были подростками из бедных семей, которых абонементы могли купить.

«Головокружение» Хичкока — технология male gaze, доведённая до абсолюта.

Замороженные во времени: женщины между образом и памятью
Project created at 25.05.2026
hse.space
Unlock new opportunities in education, career, and creativity with HSE SPACE, the digital platform from HSE University. This online hub connects students, faculty, employers, and professional communities, empowering users to build dynamic digital portfolios, showcase extracurricular achievements, participate in competitions, and launch successful careers.
educational projects
extracurricular activities
startups
academic digest
We use cookies to improve the operation of the HSE website and to enhance its usability. More detailed information on the use of cookies can be fou...
Show more