Билл Виола: За экраном

Билл Виола создаёт искусство пограничного состояния. Его герои не живут и не умирают — они находятся между. Между вдохом и выдохом, между сном и пробуждением, между поверхностью воды и глубиной, между экраном и тем, что за ним.

Я смотрю на его работы и вижу одну и ту же историю: человек стоит на границе. Он не переходит её, он просто стоит — и это стояние длится минуты, которые кажутся вечностью. Прыжок в бассейн застывает в воздухе на семь минут. Объятие двух женщин растягивается на десять. Эмоция ужаса перетекает в покой так медленно, что ты успеваешь рассмотреть все её оттенки.

Виола не рассказывает сюжеты. Он создаёт длящиеся образы. Время у него перестаёт быть линейным: минута растягивается, прошлое и будущее сосуществуют в одном кадре, а вода становится главной материей — колыбелью, могилой, дверью между мирами.

Меня в его работах притягивает то, как он снимает страх. Страх смерти, страх одиночества, страх неизвестности. В его видео люди не кричат и не убегают. Они стоят под огнём, под водой, под потоками камней — и их лица спокойны. Это не героизм и не самоуничтожение. Это состояние, когда ты уже перестал бороться и просто принимаешь то, что происходит. Я не знаю, достижимо ли это в реальной жизни, но на экране Виолы это выглядит как единственно возможный способ остаться человеком.

Он берёт библейские сюжеты — воскресение, вознесение, мученичество, — но вынимает из них Бога. Остаются только жесты, позы, свет и стихии. Женщины встречаются и замирают в объятии. Мужчина поднимается из воды, но никто не знает, что делать с этим чудом. Людей терзает огонь и вода, но они не молятся — они просто становятся частью пламени или потока. Для меня это самое честное искусство о человеке: мы не знаем, есть ли что-то за гранью, но мы точно знаем, что есть вода, земля, воздух и огонь, и однажды мы в них растворимся.

В этом исследовании я не следую хронологии жизни художника. Я собираю его работы в сюжет, который начинается с растерянности перед собственным «я» и проходит через четыре стихии к полному растворению. Как вода становится дверью, как огонь — крещением, как экран — зазеркальем. А в конце остаётся только чёрный экран, белый шум и наше собственное отражение.

Это эпос длиной в полтора часа. Это не просто видео — это личное расследование художника в мир внутренних состояний, связь с животной природой и попытка понять: что значит быть собой?

Виола погружается в океан, в тёмные пещеры, обращается к древним текстам, чтобы исследовать то первичное, что находится за пределами языка и логики. В этом исследовании пять глав, идущих от физического тела к чистому сознанию, и этот поиск знаменует начало твоего пути.

В центре комнаты — вырванное с корнем огромное мёртвое дерево, по ветвям которого развешены 50 светящихся лампочек. Это не дерево, а модель человеческого мозга, машина воспоминаний. Свет в лампочках — это нервные импульсы, рождающие мысль. Виола строит архитектуру того, где рождается наше «я» — в пустоте между разрозненными электрическими вспышками. Ты смотришь на работу и понимаешь, что твоя личность — это просто мерцание огней на сухих ветвях.

Человек прыгает в бассейн — и застывает в воздухе. Вода под ним продолжает двигаться, отражения облаков и деревьев на её поверхности меняются, а тело висит неподвижно. Семь минут. Виола ломает физику: прыжок длится вечность. Он говорит, что это первый раз, когда он почувствовал, что время может течь иначе. Этот кадр — вход в его мир, где секунда растягивается в минуту, а человек застревает между небом и водой, между действием и покоем.

Виола берёт два экрана и складывает их, как диптих. На одном — плачущее лицо мужчины, на другом — женщины. Замедленная съёмка превращает их слёзы в вязкий, почти бесконечный поток. Это чистое, беспричинное страдание. Страдание как первооснова человеческого бытия, в которое ты невольно погружаешься, заражаешься им, как музыкой. Виола отсылает нас к Mater Dolorosa старых мастеров

Пять лиц. Пять эмоций. Камера снимает 300 кадров в секунду, потом замедляет до 24. Мы видим, как ужас медленно перетекает в удивление, удивление — в печаль, печаль — в покой. Это как смотреть на человеческую душу под микроскопом.

Нет лиц. Только руки, касающиеся друг друга. Руки сжимаются, разжимаются, гладят, успокаивают, сцепляются в молитвенном жесте. Виола снимает прикосновение как отдельный язык, который не нуждается в словах. В этом мире нет боли, нет страха — только тактильная нежность, парящая в чёрной пустоте. Просто контакт. Просто тепло. Просто то, как одна рука ищет другую в темноте.

Четыре вертикальных экрана в лондонском соборе Святого Павла. На каждом — человека терзает одна из стихий. Земля осыпает его камнями, он стоит, по лицу течёт кровь. Воздух рвёт одежду, треплет волосы, гнёт тело. Огонь лижет ноги, поднимается к груди, плавит кожу. Вода заливает его с головой, он задыхается, но не падает.

Девятнадцать человек разных возрастов и рас стоят на фоне серой стены. Они не знают друг друга. Внезапно с двух сторон их накрывает гигантский поток воды — как из брандспойтов, только в тысячу раз сильнее. Люди падают, цепляются друг за друга, задыхаются, кричат. А потом вода уходит. Они стоят мокрые, растерянные, живые. Виола снял катастрофу в замедленной съёмке. Страх, паника, спасение — всё в одном кадре.

Три экрана. Слева — жена Виолы рожает сына. Реальные схватки, снятые в больничной палате. Справа — его мать умирает в другой больнице. В центре — сам художник плывёт под водой, застыв в толще. Вход в мир и выход из мира одновременно. Виола не монтирует последовательность — он показывает всё сразу. Рождение и смерть происходят в один момент.

Мраморный саркофаг, наполненный водой. Две женщины в чёрном. Из воды медленно поднимается бледный обнажённый мужчина. Он выходит, шатаясь, вода стекает по его коже.

Тело с распростёртыми руками, как на кресте, медленно погружается в воду.

Тело Тристана левитирует вверх под водопадом, который течёт… снизу вверх. Гравитация отключена. Вода поднимается, и вместе с ней поднимается тело. Виола снимал этот кадр 25 раз, пока не поймал нужный момент. Он использовал камеру, которая снимает 300 кадров в секунду, потом замедлил до 24. Вода несёт его против воли — или всё-таки по воле?

Пять экранов. Одна комната. Одна женщина в разное время дня. Утром она занимается йогой. Днём шьёт. Вечером пишет письма и зажигает свечи. Ночью спит. Мы смотрим на чужую жизнь, где каждый день повторяется, а ничего сакрального не происходит. Женщина не молится — она механически проживает день за днём. Виола показывает «зияние смысла»

Виола отсылает к «Житию святой Екатерины Сиенской» — средневековой картине, где жизнь святой разбита на клейма вокруг её лика. Но здесь лик исчез. Святость ушла. Остался только ритуал без чуда.

Огромный полупрозрачный занавес, на который проецируются силуэты людей. Они идут навстречу друг другу, проходят сквозь ткань, расходятся. Экран становится материальным — его можно потрогать. Люди — тенями.

Чёрно-белое видео. Смерть матери Виолы — реальные кадры, снятые в больнице. Рождение его сына — тоже реальные кадры. Пустыня, вода, сны, старые фотографии. Хронология разрушена. Прошлое и будущее существуют одновременно. Это не документальный фильм, это поток сознания человека, который стоит на пороге и видит сразу всю жизнь. Виола смонтировал эту работу как исповедь. Он говорит: «Я понял, что смерть матери и рождение сына — это одно событие, просто с разных сторон». Вода здесь повсюду — как ткань, соединяющая все кадры.

Человек спит в кресле. Вокруг него в чёрной пустоте возникают смутные образы: летучие мыши, призраки, искажённые лица. Виола снимает сам процесс сновидения — не сон как сюжет, а то, что его порождает. Разум спит, но экран работает. Камера фиксирует то, что обычно скрыто за веками.

«Пневма» — с греческого «дыхание» или «дух». Видеоинсталляция заполняет всю комнату. Монохромные, чёрно-белые, почти неуловимые изображения омывают стены, как волны. Ты стоишь в центре комнаты и видишь сквозь шум детские лица, дома, улицы — всё то, что было и ушло. Это чистый дух, последнее дыхание жизни, которое удерживается на экране, прежде чем исчезнуть навсегда.