Концепция
Обоснование выбора темы: Парадный портрет XVIII–XIX веков легко принять за свидетельство о человеке: перед нами лицо, платье, украшения, имя в подписи. Но такой портрет создавался не для того, чтобы показать, что человек чувствует. Его задача — показать, каким человек должен выглядеть: наследницей престола, императрицей, лучшей выпускницей образцового института, государственной дамой, княгиней. Особенно ясно это видно в женском портрете. Публичная роль дворянки во многом выражалась через внешний вид, поэтому костюм, поза и атрибуты говорили за неё громче, чем она сама. Ю. М. Лотман показал, что поведение русского дворянина XVIII — начала XIX века во многом строилось по образцам театра и литературы: жизнь понималась как исполнение роли. Парадный портрет — эта роль, остановленная и вставленная в раму. Меня интересует то, что такой портрет оставляет за кадром. Чтобы это увидеть, изображению нужен собеседник — текст, написанный самой изображённой. Часть женских мемуаров и дневников XVIII–XIX веков принадлежит тем же женщинам, чьи портреты хранятся в Эрмитаже, Русском музее, Третьяковской галерее. Сопоставление позволяет задать вопрос, который нельзя задать одному изображению: совпадает ли образ, созданный художником и заказчиком, с тем, как человек описывал себя сам?Принцип отбора материала: Я выбрала пять героинь, для каждой из которых сохранились и изображения, и собственные тексты: Глафиру Алымову (в замужестве Ржевскую), Екатерину Дашкову, Наталью Пушкину, Марию Волконскую и Марию Башкирцеву. Вместе они охватывают период от 1762 до 1884 года — от дворцового переворота, в котором две женщины надели гвардейские мундиры, до дневника художницы, мечтающей о «самом простом костюме». Внутри этой хронологии я не объединяю XVIII и XIX века в один неизменный «дворянский стиль». Каждое изображение подписано датой, а костюм рассматривается в контексте своего времени: театральные наряды смолянок 1770-х, придворное «русское платье», узаконенное в 1834 году, бальные платья 1830–1840-х, рабочая одежда художницы 1880-х. Помимо портретов, в визуальный ряд включены музейные предметы — корсет, фижмы, платья 1760–1830-х годов из собрания Метрополитен-музея. Они нужны, чтобы показать изнанку: как устроена одежда, которую на портрете мы видим только снаружи.
Гипотеза: Парадный портрет показывает не человека, а его соответствие роли, и костюм — главный язык этого соответствия. Личные тексты обнаруживают то, что изображение передать не может: телесную цену костюма, его материальную цену и собственное отношение женщины к своему образу — от согласия до сопротивления.Принцип рубрикации и выбор источников: Исследование построено как постепенное приближение: от образа, предназначенного для зрителя, к телу и личному голосу. Первый раздел показывает парадный портрет как программу на примере «Смолянок» Левицкого. Второй рассматривает костюм как знак положе‐ ния, который можно надеть и снять. Третий обращается к конструкции одежды и телу внутри неё. Четвёртый — смысловой центр — сопоставляет портреты Натальи Пушкиной с письмами. Пятый и шестой показывают выход из парадного образа: Волконская выбирает костюм изгнания, Башкирцева сама становится автором своего изображения. Рабочая единица каждого раздела — связка «портрет — деталь — свидетельство». Основу текстовой части составляют первоисточники в авторитетных публикациях: «Памятные записки» Г. И. Ржевской («Русский архив», 1871), «Записки» Е. Р. Дашковой, письма и дневник А. С. Пушкина по собранию сочинений в 10 томах, письма Н. Н. Пушкиной к брату, опубликованные И. М. Ободовской и М. А. Дементьевым по подлинникам из архива Гончаровых, «Записки» М. Н. Волконской и «Дневник» М. К. Башкирцевой. Я не считаю эти тексты «правдой» в противовес «лживому» портрету: мемуары пишутся спустя годы, дневник Башкирцевой изначально рассчитан на читателя. И портрет, и текст — формы самопредставления. Предмет исследования — расстояние между ними.Ключевой вопрос: Что остаётся за кадром, когда человек выглядит именно так, как от него ожидают?
Рубрикатор
- Человек, которого должны увидеть Смолянки Левицкого и портрет-программа
- Положение, которое можно надеть Екатерина Дашкова: мундир, орден, чепец
- Тело, которому задана форма Корсет, фижмы и бальный сезон
- «А в письме я пишу другое» Наталья Пушкина: портреты и письма
- Когда можно не позировать Мария Волконская: три платья и железное кольцо
- «К чему лгать и рисоваться!» Мария Башкирцева пишет себя сама
- Вывод
- Библиография и источники изображений
Человек, которого должны увидеть
Зал № 10 Русского музея с портретами Д. Г. Левицкого.
В 1772–1776 годах Дмитрий Левицкий по заказу Екатерины II написал семь портретов вос‐ питанниц Воспитательного общества благородных девиц при Смольном монастыре. Серия предназначалась для Большого Петергофского дворца и после 1917 года поступила в Рус‐ ский музей [12; 4]. Это не случайные изображения девушек, а наглядная программа нового воспитания. Каж‐ дая смолянка показана за занятием, которому её учили: театр, танец, музыка, естественные науки. Чтобы зритель сразу считывал роль, Левицкий даёт героиням атрибуты — арфу, кни‐ гу, физический прибор — или изображает их прямо в сценических костюмах. Здесь возникает первый важный для исследования момент: костюм на этих портретах — ко‐ стюм в буквальном, театральном смысле. Девушки показаны не такими, какие они есть, а такими, какими они умеют быть на публике.


Д. Г. Левицкий. Портрет Е. Н. Хрущовой и Е. Н. Хованской. 1773. и Д. Г. Левицкий. Портрет Е. И. Нелидовой. 1773.
Роль, выданная на время спектакля Хрущова и Хованская разыгрывают сцену из комической оперы «Капризы любви, или Ни‐ нетта при дворе»: Хрущова в мужском костюме играет пастушка Кола, Хованская — пастуш‐ ку Нинетту [4]. Сюжет оперы — история деревенской девушки, которую привозят ко двору, — отчасти повторяет судьбу самих смолянок: их воспитывают для придворной службы. Нелидова изображена в сценическом костюме служанки Сербины, в которой она выступала на сцене театра Общества [7]. Её поза — шаг танца, развёрнутые кисти, приподнятый край передника — отработана так же, как роль. Интересно, что именно Нелидова позже стала одной из самых заметных фигур при дворе Павла I. Портрет в роли «лукавой служанки» запечатлел её до этой истории — и ничего о ней не знает.
Д. Г. Левицкий. Портрет А. П. Левшиной. 1775. Д. Г. Левицкий. Портрет Н. С. Борщовой. 1776. Д. Г. Левицкий. Портрет Е. И. Молчановой. 1776. Д. Г. Левицкий. Портрет Г. И. Алымовой. 1776.
Жест, который от меня ждут Пальцы, приподнимающие край юбки, раскрытая ладонь, кисть на странице книги, рука у струн. Жесты кочуют с холста на холст и почти не зависят от характера. Это выученные позиции — танцевальная, «учёная», музыкальная. Индивидуальность остаётся только в лицах.




Алымова окончила Смольный первой в первом выпуске 1776 года, стала фрейлиной, вышла замуж за А. А. Ржевского, а овдовев — за И. П. Маскле. В старости она написала по-француз‐ ски «Памятные записки», опубликованные в «Русском архиве» в 1871 году [11]. О Смольном она вспоминает с восторгом, но о большом свете судит жёстко: «В свете ничего нет прочнаго; обычай берет верх над правилами. Видишь лишь обезьян и попугаев, а не встретишь самобытнаго характера, отличающего человека от других, как отличается он чер‐ тами лица» [11]. Это суждение неожиданно точно описывает и портретную серию, в которой она сама участ‐ вует: позы и жесты повторяются, а «самобытный характер» проступает только в чертах лица. Свою задачу как автора Ржевская определяет так: «я лишь самой себе отдаю отчет в том, что видела, чувствовала и испытала» [11]. Записки — пространство без зрителя, которо‐ го портрет по своему назначению не допускает.
«Прожив долго в свете и при Дворе,
среди вражды и страстей людских, я
вполне могу оценить прелесть этого
мирнаго приюта.»
Вершина той же системы — аллегорический портрет императрицы. Лавровый венок, орденская лента, жертвенник, на котором сгорают маки: государыня отказывается от собственного покоя ради подданных. Здесь человек полно‐ стью растворён в роли — и именно этого ждали от парадного портрета.
Д. Г. Левицкий. Портрет Екатерины II — законодательницы в храме богини Правосудия. 1783.
Противоположный полюс — та же Екатерина в утреннем платье и чепце, с собачкой у ног. Казалось бы, частная жизнь. Но и это образ: просвещённая государыня, которой не нужны регалии. Отказ от парадного костюма тоже может быть сообщением — эта мысль понадобится в следующих разделах.
В. Л. Боровиковский. Екатерина II на прогулке в Царскосельском парке. 1794.
Положение, которое можно надеть
28 июня 1762 года Екатерина и юная княгиня Дашкова повели гвардию на Петергоф в мундирах Преображенского полка — старого, петровского образца, который Пётр III заменил прусским. Эриксен превращает этот день в формулу власти: женщина в мужском мундире на белом коне.
В. Эриксен. Конный портрет Екатерины II в гвардейском мундире. После 1762. Холст, масло. Государственный Эрмитаж.
Мундир с чужого плеча Дашкова подробно описывает, как это выглядело изнутри. Мундир она взяла у лейтенанта Пушкина, императрица — у капитана Талызина: оба офицера были «нашего роста». Для Дашковой мундир — знак принадлежности: гвардейцы, по её словам, сразу «сбросили с себя иностранный мундир и оделись в свое старое платье». Смена одежды здесь равна смене власти. Но в тексте есть и то, чего нет на портрете Эриксена. Накануне она заказала мужское платье, и «когда же я оделась, оно жало и стесняло мои движения». А в самый торжественный момент она видит себя со стороны без всякого пафоса: «Таким образом, я была затянута в мундир, с алой лентой через плечо, без звезды, со шпорой на одном, выглядев как пятнадцатилетний мальчик». Портрет показывает власть. Записки показывают неловкость девятнадцатилетней женщины в одежде не по росту.


Д. Г. Левицкий. Портрет Е. Р. Дашковой. 1784.
Через двадцать два года Левицкий пишет Даш‐ кову директором Академии наук. Пудреные во‐ лосы, тёмно-синее платье, кружево, красная лента и звезда ордена Святой Екатерины, на банте — миниатюрный портрет императрицы, знак статс-дамы. Это портрет должности, а не характера.
«…я заметила артисту, что он слиш‐
ком польстил оригиналу: вместо про‐
стой Нинетты он превратил меня в
пышную французскую герцогиню, с го‐
лой шеей и прилизанной прической.»
«Простая Нинетта» против «пышной герцогини» Этот эпизод — редкий случай, когда модель прямо спорит со своим изображением. Дашкова не принимает лестный образ: открытая шея и гладкая причёска для неё — чужая, «француз‐ ская» роль. Любопытно, что она называет себя Нинеттой — именем деревенской героини той самой оперы, которую разыгрывают на портрете Левицкого Хрущова и Хованская. Ещё показательнее, как Дашкова одевается, когда хочет остаться незамеченной. В Париже она ходила в театр «одетой в изношенное черное платье, старомодный чепчик, и садилась среди народа в партере» [5]. Для неё костюм — инструмент: им можно заявить о положении, а можно спрятаться от чужих взглядов.


Д. Г. Левицкий. Портрет Е. Р. Дашковой. 1784.н Неизвестный художник по оригиналу С. Тончи (1796). «Дашкова в ссылке».
Тот же человек без регалий После воцарения Павла I в конце 1796 года Дашкова была удалена от дел и отправлена в ссылку. Портрет, восходящий к оригиналу Тончи, показывает её в бревенчатой комнате у печи: тёмная простая одежда, белый платок на голове, книги на полке и на столе. Нет ни ленты, ни звезды, ни миниатюры с портретом государыни. Сопоставление двух изображений показывает, что ордена и ткани на парадном портрете принадлежали не столько Дашковой, сколько её месту при дворе. Когда место отняли, вме‐ сте с ним исчез и костюм. Но при этом остались книги — то, чем она занималась всю жизнь и что на портрете 1784 года не изображено вовсе.








