Восьмая сторона

Центр созидания «Маяк» открыли 29 июля 2024 года в Бердянске, на берегу Азовского моря, на месте детского лагеря: 23 гектара, учебные корпуса и пять шатров, названных в честь рек. Костровая зона — амфитеатр с костровищем в центре, восемь граней которого ориентированы по сторонам света. По вечерам здесь собираются участники смен.

В 1974 году аспирантка Полли Висснер приехала в пустыню Калахари и занялась делом, которое со стороны выглядело довольно странно: она садилась рядом с бушменами жу/хоанси и записывала, о чём они разговаривают. Никак не вмешивалась, не расспрашивала, а просто слушала и считала темы. Набралось сто семьдесят четыре разговора, и когда Висснер разложила их на дневные и ночные, оказалось, что днём треть бесед составляют жалобы, критика и сплетни, а ещё треть уходит на хозяйство, то есть на то, где взять еду и кто кому должен. Зато вечером, у костра, восемьдесят один процент разговоров превращается в истории. При этом люди остаются те же самые и день тот же самый, а меняется, по сути, только свет.

Я вспомнила об этом, когда наткнулась на центр созидания «Маяк» в Бердянске. Там есть костровая зона, и устроена она на первый взгляд просто: в центре костровище, вокруг амфитеатр. Но у амфитеатра восемь граней, и все они ориентированы по сторонам света. На этих сторонах света я, признаться, и застряла, потому что для места, где просто жгут костёр, это как-то слишком точно.

Сам «Маяк», надо сказать, появился очень быстро. Его сделали на базе детского лагеря: ремонт начали в конце 2023 года, и, как рассказывал журналистам главный архитектор Рустам Агабалаев, территория была ухожена, а вот здания устарели. В отдельные дни на двадцати трёх гектарах работало почти семьсот строителей. 29 июля 2024 года центр открыли, а уже 1 августа на первую сессию сюда приехали сто двадцать человек из четырёх регионов. В новостях о ней, где-то между лекциями и мастер-классами, упоминаются «атмосферные вечера у костра».

Мне кажется, в «Маяке» всё устроено точно так же, как у бушменов. Днём у ребят проекты, сроки и вечное «кто что должен сделать», и разговоры, соответственно, только об этом. А вечером они собираются у костра, и тут выясняется, что один приехал с севера, другая с востока, третий с юго-запада, и каждый, получается, сидит спиной к своему дому.

Поэтому, если попадёте в «Маяк», придите на костровую чуть раньше остальных, пока огонь ещё не разожгли. Найдите грань, которая смотрит в сторону вашего дома, и сядьте именно на неё. А когда стемнеет, расскажите оттуда одну историю про ваш дом.

Центр «Маяк» стоит в Бердянске, у самого Азовского моря, и к вечеру здесь всё меняется. Днём территория гудит: в шатрах идут лекции, по дорожкам бегают с ноутбуками, а на пляже кто-нибудь обязательно репетирует защиту проекта перед чайками. Но когда солнце опускается к воде и песок начинает остывать, с моря тянет водорослями, в сухой траве заводятся сверчки, и все, кто целый день спешил, понемногу стягиваются в одно место. Место это называется костровой. Это амфитеатр на восемь граней, каждая из которых смотрит в свою сторону света, а в середине, в круглой чаше, по вечерам разводят огонь.

Огнём занимался дядя Гена, невысокий человек в брезентовой куртке, который складывал поленья так бережно, будто строил из них дом. В тот вечер первой на костровую пришла команда Ани, причём не ради костра: до девяти им нужно было отправить кураторам название своей мастерской и план первого занятия, а в корпусе было шумно.

— Вы только учтите, — сказал дядя Гена, не оборачиваясь, — он у нас с характером.
— Кто?
— Костёр. Сложен на восемь сторон, на восемь и горит. Сядет компания, он выпустит по искре на каждую грань, и висят они, пока разговор идёт честный. Начнут хвастаться, гаснут. А над кем искра вовсе не зажглась, того, значит, не слушают.
— И что тогда делать? — спросила Вика, которая в команде отвечала за афиши и любила, чтобы у всего была инструкция.
— А у огня всего два слова в ходу: «не умею» и «помогу». Остальное вы и днём наговорите.

Он чиркнул спичкой, подождал, пока займётся береста, и ушёл за дровами. Аня вежливо кивнула ему вслед, как кивают таксисту, который рассказывает про политику, и села на нижнюю ступень, поближе к свету.
Она разложила на коленях карточки с названиями: «Вторая жизнь», «Чиним вместе», «Всё починим». Последнее придумала она сама и, чего уж там, гордилась. Карточек с идеями сдали семь, а людей в команде было восемь, но выводов из этого Аня не сделала никаких, потому что до девяти оставалось двадцать минут.

— Саша, от тебя опять ничего.
— Я хотел спросить…
— Давай по кругу. И коротко, ладно?

Саша кивнул, поднялся и ушёл наверх, на дальнюю грань, где не сидел никто. Там он достал из кармана маленький серебристый фонарик и стал нажимать кнопку ногтем, раз, другой, всё сильнее. Фонарик не горел.
Огонь тем временем разошёлся. Он гудел ровно и низко, и лица вокруг сделались медными, а всё, что было за спинами, море, шатры, дорожки, ушло в синюю темноту. Аня подняла над головой карточку «Всё починим», чтобы видели все.

От полена оторвалась искра. Искры от костра отрываются постоянно, но эта не погасла, а поднялась на уровень глаз и повисла над ближней гранью, как лампочка на невидимом шнуре. За ней поднялась вторая и встала над соседней, потом третья. Через минуту над костровой висело семь тёплых огоньков, по одному на сторону, и только над той гранью, где сидел Саша, было темно.

— Снимай, — шепнула Вика. — Это же обложка.
Она навела телефон, но на экране был обычный костёр и обычная ночь.
— Ну вот, как дядя Гена говорил, — сказала Аня, которой очень хотелось побыстрее закончить. — Значит, так и сделаем, заодно познакомимся получше. Каждый говорит, что умеет. Начну я: собираю команды и довожу проекты до результата.

Ближняя искра погасла, будто на неё дунули.
— Дизайн, афиши, продвижение, — сказала Вика.
Погасла вторая.
Аня посмотрела на часы: без двенадцати. Она повысила голос, как делала всегда, когда что-то шло не по плану:
— Ребят, это какая-то игра. Нам сейчас не до игр.
— Нам тоже, — сказали сверху.

Саша спустился, обошёл костёр и положил фонарик прямо на карточку «Всё починим». Руки у него были красные от ветра: он весь вечер просидел без куртки.
— Мамин. Она его в сумке носила, всегда. Не включается. Вы пишете: приходите с вещами, всё починим. А кто у нас чинит-то?
— Найдём мастера, — сказала Вика.
— Уже нашли?

Вика перевернула карточку чистой стороной вверх.
Огонь высветил Анины пальцы, и она увидела, что уже минуту скручивает уголок карточки в трубочку. На языке вертелось: мог бы и раньше сказать. Только он ведь говорил. Днём, у экрана, когда она меняла один красивый заголовок на другой, он два раза поднимал руку, а она два раза отвечала: «Сейчас, Саш».

Она разгладила уголок.
— Я умею придумывать, как всё будет выглядеть, — сказала Аня уже без всякого голоса. — А кто у нас что умеет руками, я не спросила. Ни разу.
Одна искра вернулась.
— А я обещала афишу к утру, — медленно проговорила Вика. — И не могу нарисовать нормальную афишу, пока не знаю, что мы проводим. — Она стянула с плеч толстовку и, не глядя, бросила Саше. — Надень, смотреть холодно.

Вернулась вторая. Саша влез в толстовку, рукава оказались ему коротки, и плечи у него наконец опустились от ушей.
— Я струны меняю, — сказал парень с гитарным чехлом. — Могу научить. В электрику не полезу.
— Я пуговицы пришиваю так, что не оторвёшь, — отозвалась его соседка. — Ткань бы только.
— Ткань привезу.

Кто-то пустил по кругу термос, и над ступенями запахло чабрецом. Семь огоньков снова висели каждый над своей гранью, покачиваясь от тёплого воздуха. Восьмая сторона оставалась тёмной.
— А с этим что? — Саша подвинул фонарик к Ане.
Было без трёх девять. Старый план лежал у неё в телефоне, красивый, свёрстанный, и чтобы закрыть дедлайн, хватило бы трёх касаний. Аня взяла маркер и зачеркнула на карточке слово «Всё». Маркер проткнул бумагу, и пришлось брать чистую.
— Сегодня не починим, я не умею. Завтра до обеда найду того, кто умеет. Можно?
— Только пусть без меня не разбирают.
— Не будут. Запиши мой номер, чтобы не ты меня искал, а я тебя.

Она протянула ему ручку и, пока он писал, спросила то, чего за четыре дня смены не спросила ни разу:
— Саш, а ты вообще откуда?
— Из Кургана.
— Это где?
Он показал рукой через костёр, наверх, на свою дальнюю грань.
— Там. Она как раз в ту сторону смотрит, я по карте проверил. Потому там и сижу.

Восьмая искра поднялась невысоко, до уровня их рук, и осветила карточку с номером. Остальные семь погасли следом, одна за другой, как окна в засыпающем доме, и остался только сам костёр, который потрескивал уже спокойно.
План ушёл в двадцать пятьдесят девять. Мастерская теперь называлась «Попробуем починить». В программе стояли струны, пуговицы и стол для вопросов, а про стол было честно написано, что мастера пока нет.

Дядя Гена вернулся с охапкой дров, оглядел притихшую команду и ничего не спросил, только подложил в огонь полено потолще.
На следующий день фонарик ещё не горел. Зато после обеда Саша сидел в мастерской рядом с наставником и первый раз в жизни сам держал отвёртку, а Аня стояла сбоку и светила ему телефоном. «Чуть левее», — говорил он, и она поворачивала.