Повторяющийся элемент в современном искусстве как свидетельство присутствия

В современном искусстве зачастую можно встретить особый приём — повторение одного и того же элемента или жеста. Мотивы у каждого художника разные, но иногда за этим повторением стоит нечто большее, чем формальный метод.

Данное визуальное исследование посвящено творчеству трёх художников: Он Кавара (On Kawara, 河原 温, 1932–2014), Роман Опалка (Roman Opałka, 1931–2011) и Тейчин Сье (Tehching Hsieh, 謝德慶, род. 1950). Все они используют повторяющийся жест как способ доказать факт собственного существования.

Все трое принадлежат послевоенному поколению: Опалка пережил нацистскую оккупацию Польши, Кавара вырос в послевоенной Японии и эмигрировал, Сье нелегально приехал в Нью-Йорк с Тайваня. Биографический опыт нестабильности объясняет, почему вопрос о собственном присутствии стал для них центральным.

Материалом исследования служат работы Кавары «Сегодня» («Today Series», 1966–2013), «Я встал в…» («I Got Up», 1968–1979) и «Один миллион лет» («One Million Years», 1969–1999); серия работ Опалки «Опалка 1965/1–∞» («OPALKA 1965/1–∞», 1965–2011), его автопортреты и аудиозаписи; а также перформансы Сье «Клетка» («One Year Performance 1978–1979», также «Cage Piece», 1978–1979), «Перформанс длиной в год: часы» («One Year Performance 1980–1981», также «Time Clock Piece», 1980–1981) и «Верёвочный перформанс» («Art/Life One Year Performance 1983–1984», 1983–1984), выполненный совместно с Линдой Монтано (Linda Montano, род. 1942).

Научная литература об этих художниках обширна, однако существующие исследования рассматривают их творчество преимущественно монографически. Настоящая работа предлагает иной принцип: не по авторам, а по медиумам — счёт и дата, визуальный документ, звук. Это позволяет увидеть, что за внешним сходством повторяющегося жеста скрываются три разных способа осмысления присутствия. Кавара обращается к другому человеку, Опалка — к себе и времени, Сье — к собственному телу как свидетелю. Все три практики рассматриваются через призму экзистенциальной философии Альбера Камю (Albert Camus, 1913–1960). Примечательно, что сам Сье признавал влияние идей экзистенциалистов (Duncan, 2024).

В конечном счёте все трое доказывают своё присутствие — но кому? Себе, зрителю или самому времени?

Примечательно, что Кавара, Опалка и Сье выбирают для фиксации своего присутствия измеримую единицу времени. Не образ, не нарратив и не метафору, а число, дату или отметину. В философии Камю абсурдный человек не получает смысл извне. Он создаёт его сам через повторяющееся действие. В работах этих художников счёт, дата и царапина на стене становятся именно такими действиями. Они не объясняют жизнь, но настойчиво подтверждают, что жизнь продолжается.

На первый взгляд все трое работают с одним и тем же — временным промежутком. Однако каждый выбирает разную единицу измерения. Кавара пишет дату на холсте, Опалка считает числа, каждое из которых принадлежит конкретному сеансу работы, Сье царапает отметину на стене клетки за каждый прожитый день (PhMuseum, 2025). Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что это три совершенно разных отношения ко времени.

С 4 января 1966 года до 2013 года Он Кавара почти ежедневно создавал картины, единственным содержанием которых была дата (Rorimer, 1991, p. 121). Монохромный фон — чёрный, синий, красный или серый — и белые буквы с цифрами. Дата записывалась в формате той страны, где художник находился в этот день. Например, в США это выглядело как JUNE 8, 1966, во Франции — как 9 NOV. 1965. Никаких других элементов — только дата.

Это намеренное самоограничение важно понимать не как минимализм, а как художественный принцип. На холстах серии «Сегодня» утверждается следующая идея — в этот день художник существовал. Также многие из этих работ помещались в самодельные коробки, которые сопровождались газетной вырезкой того же дня, тем самым фиксируя не только день существования работы, но и события этого дня (Dia Art Foundation, б. д.). Об этом художественном акте будет подробнее сказано в следующей главе.

За этой минимальностью стояло жёсткое правило. Картина должна была быть закончена до полуночи того дня, дата которого на ней написана. Если художник не успевал, он уничтожал работу (Woo, б. д.). В кураторском тексте к выставке галереи David Zwirner эта логика сформулирована так:

Джеффри Уайсс, куратор выставки 2014 года (David Zwirner, 2024).

Уничтожение незаконченной картины становится актом достоверности. Работа, написанная после полуночи, была бы ложным свидетельством. Она утверждала бы присутствие в день, который уже закончился. В этом смысле дисциплина Кавары не просто техническая. Она этическая. Его дата не изображает время, а отвечает за собственную точность. За годы работы художник создал свыше 1900 картин этой серии более чем в ста городах мира (David Zwirner, 2024; Rorimer, 1991, p. 121). Каждая из них говорит не только «это было», но и «я был здесь».

В 1965 году Роман Опалка начал писать числа. Он взял холст стандартного для своей серии размера 196 × 135 см, где высота соответствовала росту художника, а ширина — ширине двери его варшавской мастерской (Centre Pompidou, 2007). Опалка нанёс тёмный фон и начал выводить белой краской числа подряд: слева направо и сверху вниз, как строки текста. Когда холст заканчивался, художник брал следующий и продолжал счёт с того числа, на котором остановился (Lévy Gorvy Dayan, б. д.).

Название серии — «Опалка 1965/1–∞» — содержит ключевой парадокс. Счёт начат в конкретном году конкретным человеком, но устремлён в бесконечность, которой художник заведомо не достигнет. С 1972 года, после достижения числа 1 000 000, художник стал осветлять основу каждого последующего холста на 1%, представляя момент, когда белые числа полностью растворятся в белом холсте (Lévy Gorvy Dayan, б. д.; Law, 2020). Постепенно фон становился всё светлее, и числа начинали в нём исчезать. На поздних полотнах они почти неразличимы.

В 2011 году, в возрасте 79 лет, Роман Опалка написал своё последнее число — 5 607 249. Франсуа Барре вспоминал разговор с художником, в котором тот сказал:

Сье выбирает ещё более телесную форму счёта. С 30 сентября 1978 года по 29 сентября 1979 года он провёл год в деревянной клетке размером 3,5 × 2,7 × 2,4 метра, построенной в его студии в Нью-Йорке (M+ Museum, 2013). Правила были просты и беспощадны. Художник не должен был говорить, читать, писать, слушать радио или смотреть телевизор (PhMuseum, 2025). Единственное, что оставалось, это думать, ждать и проживать время телом (Void, 2025). На афише перформанса были отмечены дни, когда зрители могли прийти в студию. Так календарь становился не просто расписанием, а внешней рамкой заключения.

Внутри этого намеренно опустошённого существования возник жест, которого не было в правилах перформанса. Сье начал царапать отметины на стене клетки, по одной за каждый прожитый день. Сам художник объяснял это так: «Было трудно коротать время. Я царапал на стене 365 отметин — по одной за каждый день. Мне нужно было считать время, это помогало понимать, сколько дней ещё осталось» (PhMuseum, 2025). Эта практика не была заранее спланированным элементом перформанса. Она возникла как стихийный акт выживания, как инстинктивная потребность знать, сколько времени уже прошло и сколько ещё предстоит выдержать.

Именно здесь Сье оказывается ближе всего к Каваре и Опалке: день как единица, отметина как свидетельство. Но если Кавара фиксирует день намеренно и методично, а Опалка выстраивает из чисел систему длиной в жизнь, то у Сье жест возникает как рефлекс заключённого, который царапает дни на стене камеры.

Сопоставляя три практики, можно увидеть, что все трое решают одну задачу. Они фиксируют своё присутствие во времени, но делают это разными способами. Кавара работает с календарным временем. Его единица — это день, связанный с датой, местом и языком. Опалка работает с субъективным временем. Его единица — это число в непрерывном счёте, который не зависит от географии. Сье работает с телесным временем заключения. Его единица — тоже день, но это день, не выбранный свободно, а выцарапанный из условий лишения.

Это сравнение демонстрирует важный парадокс. У Кавары и Опалки протокол установлен заранее и соблюдается сознательно — это экзистенциальный выбор художника, создающего смысл через правило. У Сье отметина на стене возникает стихийно, как жест выживания, — и именно поэтому она, пожалуй, самая обнажённая из трёх. Здесь нет художественной концепции — есть только человек, которому необходимо знать, сколько дней он ещё здесь (M+ Museum, 2013). Наконец, важен вопрос о том, что остаётся после. У Кавары — отдельные картины, у Опалки — единое монументальное произведение длиной в жизнь, у Сье — царапины на стене клетки.

Если в первом разделе речь шла о том, как художники измеряют время числом или датой, то здесь встаёт другой вопрос. Как они фиксируют своё присутствие через визуальные и документальные свидетельства?

Роман Опалка и Тейчин Сье обращаются к фотографии, но с принципиально разными объектами съёмки: первый фотографирует лицо, второй — тело в действии. Однако японский художник выбирает иной путь. Он собирает газетные вырезки и отправляет почтовые открытки, на которых присутствуют изображения мест.

Три разных медиума, три разных объекта фиксации и три разных ответа на вопрос: что значит быть здесь?

Он Кавара не строит доказательство присутствия через собственное изображение. Его присутствие в мире фиксируется иначе. С февраля 1968 года он начал вкладывать газетные вырезки в коробки с холстами из серии «Сегодня» (Woo, б. д.). С этого момента каждая работа получает двойное свидетельство. Дата на холсте говорит, что художник прожил этот день и завершил картину в его пределах. Газетная вырезка показывает, каким был мир в тот же момент. Присутствие оказывается не замкнутым на себе. Оно всегда вписано в контекст истории.

В статье о работах Кавары в музее Гуггенхайма исследовательница Кэтрин Спенсер подчёркивает, что коробки с газетными вырезками дают зрителю срез множества историй и событий, объединённых одной датой (Spencer, 2015). Поэтому газета в этой системе не является украшением. Это текстовый и визуальный след внешнего мира в тот день, когда художник работал.

Помимо газетных вырезок Кавара использовал ещё один визуальный медиум. В серии «Я встал в…» он с 1968 по 1979 год каждое утро отправлял двум адресатам почтовые открытки с указанием времени пробуждения и адреса, где находился (Dia Art Foundation, б. д.). На открытках были типографские туристические изображения городов, улиц или зданий. Эти фотографии не были сделаны самим художником, но он выбирал их как свидетельство места.

Визуальный образ города или улицы становился фотографическим свидетельством места. Иными словами, не «я сфотографировал этот город», а «я был в этом городе в это утро». Если газетная вырезка фиксирует мир во времени, то открытка фиксирует художника в пространстве. Вместе они образуют двойную систему координат присутствия: когда и где.

Роман Опалка выбирает противоположный подход. С помощью фотоаппарата он документирует собственный внешний облик. С 1968 года после каждого рабочего сеанса художник делал автопортрет по строгому протоколу: белая рубашка, нейтральный взгляд, фронтальный ракурс и один и тот же фон с незаконченным холстом (Lévy Gorvy Dayan, б. д.).

Сам художник описывал назначение этих снимков лаконично: «Фотография становится документом. Зафиксированное изображение лица художника свидетельствует о мимолётном течении времени» (Bernard Chauveau Éditeur, б. д.). Это не художественный портрет и не эмоциональный автодокумент — это регистрация. Лицо фотографируется так же методично, как числа наносятся на холст: без сентиментальности и без попытки идеализации.

Из тысяч сделанных снимков лишь несколько десятков достигали требуемой абсолютной нейтральности и были признаны самим художником достойными существования как произведения (Bernard Chauveau Éditeur, б. д.).

Именно в этой нейтральности заключается аналитическая сила серии. Ранние и поздние автопортреты, поставленные рядом, превращаются в хронограф старения. Лицо меняется так же неотвратимо, как светлеет фон холста (Frieze, 2010). Фотография делает видимым то, что живопись фиксирует косвенно. Художник не только работал в этот день. Он стал на один день ближе к концу счёта.

Тейчин Сье обращается к фотографии иначе. В перформансе «Клетка» фотографирует не сам художник, а его друг Чэн Вэй Куон (Cheng Wei Kuong, 鄭偉光, род. 1953), который ежедневно приходил в студию, приносил еду и делал один портретный снимок (MoMA, 2009). В документации M+ подчёркивается, что ежедневные портреты напоминают полицейские или государственные регистрационные изображения (M+ Museum, 2013). Здесь фотография становится внешним свидетельством. Другой человек удостоверяет, что художник всё ещё находится внутри клетки и всё ещё жив.

Этот подход принципиально отличается от подхода Опалки. У Опалки художник сам организует собственную регистрацию. У Сье функция свидетельства передана другому. Он не просто показывает себя камере. Он оказывается в ситуации, где камера и присутствие свидетеля подтверждают факт его существования. 365 фотографий складываются в хронику заключения. Лицо меняется, но условия остаются почти неизменными.

В «Перформансе длиной в год: часы» Сье отказывается от живого свидетеля и заменяет его механическим. С 11 апреля 1980 года по 11 апреля 1981 года он должен был пробивать карточку каждый час. Каждый раз, когда он отмечался у часов, установленная перед ним 16-миллиметровая камера делала кадр. Документация включает карточки, фотографии, форму, часы и шестиминутный фильм, в который был сжат годовой процесс (M+ Museum, б. д.; Dia Art Foundation, 2025).

Количество кадров в источниках иногда приводится по-разному. В более точном подсчёте указывается 8627 успешных отметок и фотографий. Это связано с тем, что из 8760 возможных часовых отметок художник пропустил 133 (Marks, 2014; SKD, б. д.). В визуальном смысле эти кадры не похожи на традиционные портреты. Одна и та же поза, одна и та же форма, одна и та же процедура превращают лицо в индикатор прошедшего времени.

Сведённые в шестиминутный фильм, эти кадры превращаются в ускоренную хронику года: волосы Сье отрастают от бритой головы до длинных, усталость накапливается и становится видимой (M+ Museum, б. д.).

Таким образом, эволюция Сье от «Клетки» к «Перформансу длиной в год: часы» — это движение от человеческого свидетеля к механическому: сначала друг с камерой, потом автоматический затвор. Это смещение само по себе аналитически значимо. В первом перформансе присутствие удостоверяется через отношение с другим человеком, во втором — через отношение с машиной.

Сравнивая три подхода, можно заметить принципиальное различие в том, что каждый художник считает достаточным доказательством присутствия. Для Кавары важно зафиксировать мир вокруг. Его существование подтверждается тем, что он был свидетелем конкретного дня истории и конкретного места на карте. Для Опалки необходимо зафиксировать лицо. Его присутствие доказывается тем, что тело стареет и меняется. Для Сье необходимо зафиксировать тело в действии, причём важно, кто именно удостоверяет этот факт: человек или машина.

При этом всех троих объединяет одно. Визуальная документация в их практиках перестаёт быть художественным образом в привычном смысле. Газетная вырезка, туристическая открытка, автопортрет или кадр у часов не стремятся к красоте. Они стремятся к точности. Они фиксируют факт присутствия с той же строгостью, с какой дата фиксируется на холсте, а число вписывается в счёт.

Если фотография и документ фиксируют присутствие визуально для архива или истории, то звук делает нечто принципиально иное — он существует только в момент произнесения и требует того, кто слышит. Голос, читающий числа вслух, аудиозапись в запечатанной кассете, публичное чтение миллиона лет — всё это формы коммуникации, но каждая из них по-своему задаёт вопрос о присутствии. Голос может обращаться к зрителю, может сопровождать личный ритуал, а может быть записан и навсегда оставлен неслышимым.

Наиболее масштабно эту логику воплощает Он Кавара в проекте «Чтения из „Одного миллиона лет“» (Readings from One Million Years). Здесь важно различать несколько уровней работы: сам книжный проект «Один миллион лет», начатый в 1969 году и завершённый в 1999 году; его звуковые версии, впервые появившиеся в 1993 году; и последующий выпуск фрагмента записи на компакт-диске в 1999 году. Работа «Один миллион лет» представляет собой масштабный календарный проект, в котором Кавара зафиксировал миллион лет прошлого и миллион лет будущего (David Zwirner, 2019). Часть «Прошлое» посвящена «всем, кто жил и умер», а часть «Будущее» адресована «последнему из нас» (One Million Years Foundation, б. д.).

В 1993 году на выставке в Dia Center for the Arts художник впервые преобразовал «Будущее» в звуковую работу. Мужской и женский голоса непрерывно произносили годы вслух — запись воспроизводилась в пространстве выставки как звуковая инсталляция (Dia Art Foundation, б. д.). В этом переходе от напечатанного текста к голосу особенно заметно, как абстрактная числовая структура превращается в телесный и временной опыт: годы больше не только читаются глазами, но звучат, длятся и требуют присутствия слушателя. Фрагмент этой записи впервые был выпущен на компакт-диске в 1999 году, что принципиально изменило логику работы: если в выставочном пространстве слушатель входил в бесконечный поток времени как в заданную среду, то с диском он уже сам мог управлять продолжительностью и хронологией прослушивания (Soundohm, б. д.).

В том же 1993 году работа получила ещё одно измерение — публичные живые чтения. Два чтеца, мужчина и женщина, поочерёдно произносят годы вслух в присутствии аудитории: один читает нечётные числа, другой — чётные (David Zwirner, 2022). С тех пор было проведено более сорока таких чтений в разных городах мира (Stedelijk Museum, б. д.).

Таким образом, звуковая жизнь этой работы существует в трёх взаимосвязанных форматах: как запись в пространстве инсталляции, как тиражируемый аудиообъект и как живое публичное чтение. В каждом случае меняется степень участия слушателя: от присутствия в выставочном зале к индивидуальному управлению записью и далее — к совместному переживанию времени в публичном пространстве.

Здесь звук работает иначе, чем живопись или фотография. Дата на холсте — молчаливое свидетельство. Год, произнесённый вслух двумя голосами в публичном пространстве, — уже не изображение времени, а событие, происходящее здесь и сейчас, в присутствии слушателей. Каждое прочитанное число перестаёт быть абстрактной единицей счёта: за ним стоит год, в котором жили и умирали люди, чьих имён никто уже не помнит. Поэтому голос становится свидетелем не только собственного присутствия, но и присутствия всех тех, кто был до него.

Роман Опалка обращается со звуком принципиально иначе. Для него звук не публичное событие, а интимная часть рабочего ритуала. С 1968 года он диктовал каждое число в диктофон синхронно с нанесением его на холст (Lévy Gorvy Dayan, б. д.). За десятилетия работы он выпустил несколько звуковых записей (The Single Road, 2015), и каждая из них — это акустический архив старения. Голос художника меняется вместе с ним, становится тише, медленнее, уязвимее.

Если его автопортреты фиксируют старение визуально, то аудиозаписи фиксируют его акустически. Голос здесь — не обращение к адресату, а продолжение счёта другими средствами.

В этом смысле звук у Опалки не обращён к публике напрямую. Он не приглашает слушателя в общий ритуал, как у Кавары. Он продолжает счёт другими средствами. Художник говорит не для того, чтобы сообщить новость, а для того, чтобы удержать совпадение жизни, числа и времени.

У Сье звук получает ещё более радикальное значение. В «Верёвочном перформансе», выполненном вместе с Линдой Монтано, художники ежедневно записывали разговоры на аудиокассеты. Однако эти кассеты были запечатаны и не предназначались для прослушивания. В документации Dia Art Foundation они описаны как запечатанные аудиокассеты ежедневных разговоров между Сье, Монтано и другими участниками, помещённые в футляры и рамы с бумажными печатями, датами и подписями художников (Dia Art Foundation, 2025).

Это решение делает звук парадоксальным. Запись существует, но её нельзя услышать. Голос зафиксирован, но закрыт. В отличие от Кавары, чьи чтения максимально публичны, и в отличие от Опалки, чьи записи могут быть восприняты как часть личного архива, Сье создаёт звуковой документ, который отказывает зрителю в доступе. Присутствие подтверждено, но не передано.

Так звук у трёх художников образует три разных режима свидетельства. У Кавары он публичен и обращён ко многим. Чужие голоса читают годы в присутствии случайных слушателей, и индивидуальная жизнь растворяется в огромном историческом масштабе. У Опалки звук интимен и направлен внутрь. Его собственный голос синхронизирован с рукой, и запись становится частью ежедневного труда. У Сье звук существует как закрытый след. Кассеты можно увидеть, но нельзя услышать.

Вместе эти три подхода показывают, что голос не всегда означает коммуникацию. Иногда он звучит для аудитории. Иногда сопровождает одинокий жест. Иногда сохраняется только как молчащий объект. Но во всех случаях звук связан с тем же вопросом, который проходит через всё исследование: что значит сказать «я здесь» и кому это высказывание адресовано?

Три художника — Он Кавара, Роман Опалка и Тейчин Сье — задавали один и тот же вопрос разными средствами и в разных обстоятельствах: как доказать, что ты здесь? Каждый находил свой ответ, и каждый ответ оказывался одновременно похожим на два других и принципиально от них отличным.

Кавара фиксировал день через дату на холсте и на бумаге, газетную вырезку в коробке и туристическую фотографию на открытке. Так он выстраивал систему координат присутствия, обращённую вовне: к слушателю публичного чтения, к случайному адресату открытки, к читателю газеты. Его присутствие существует постольку, поскольку оно признано другим.

Опалка считал числа, фотографировал лицо и записывал собственный голос, превращая повторяющийся жест в хронограф одной человеческой жизни. Его свидетель — он сам, а его адресат — время.

Сье царапал отметины на стене, подчинял тело часовому ритму, позволял другу и машине фотографировать себя. В его работах само выживание становится художественным актом, а тело — единственным неопровержимым аргументом.

При всём различии медиумов и подходов все трое приходят к одному: повторяющийся жест — это не монотонность, а упорство. Не отсутствие смысла, а его самостоятельное создание перед лицом времени, которое неизбежно движется вперёд. В этом смысле их практики близки к экзистенциальной идее Альбера Камю: абсурдный человек не побеждает время, но продолжает действовать вопреки ему. Счёт, дата, царапина на стене становятся образом Сизифа, который снова катит камень в гору, зная, что он снова скатится.

Важно, что все трое работали независимо друг от друга и тем не менее пришли к пересекающимся решениям: визуальный документ, звук, счёт. Это совпадение говорит не о прямом взаимном влиянии, а о том, что вопрос, который они задавали, был универсальным. Как зафиксировать своё присутствие? Кому его адресовать? Что остаётся от человека во времени?

Сегодня этот вопрос не исчез, а только сменил форму. Современные художники продолжают ту же линию уже в условиях цифровой эпохи, где фиксация присутствия стала повседневной практикой. Например, американский художник Хасан Элахи (Hasan Elahi, род. 1972) с 2003 года по 2020 год вёл проект «Отслеживание мимолётного» (Tracking Transience). После того как он ошибочно оказался под подозрением ФБР, он начал ежедневно публиковать фотографии своей жизни и данные о местонахождении (Artsy, 2016). Как и у Кавары, его присутствие фиксируется не через изображение себя, а через образ мира вокруг. Однако если у Кавары этот жест был прежде всего экзистенциальным, у Элахи он становится политическим.

Другой пример — аргентинская художница Амалия Ульман (Amalia Ulman, род. 1989), которая в 2014 году провела перформанс «Превосходство и совершенство» (Excellences & Perfections) в Instagram. В течение нескольких месяцев она публиковала постановочные селфи, разыгрывая вымышленную биографию (New Museum, б. д.; Dazed, 2018). Ульман радикализирует логику Опалки и Сье: если они фиксировали присутствие как факт, она показывает, что в цифровой среде присутствие может быть сконструировано.

Эти примеры позволяют увидеть, что вопрос, который Кавара, Опалка и Сье задавали в 1960–1980-е годы, не потерял актуальности. Напротив, в эпоху социальных сетей, геолокации и непрерывной самодокументации он стал ещё острее. Сегодня каждый человек ежедневно решает похожую задачу: как зафиксировать своё присутствие, кому его адресовать и что от этой фиксации остаётся. Разница в том, что для Кавары, Опалки и Сье это был осознанный художественный и экзистенциальный выбор. Для современного человека это часто становится привычкой, почти рефлексом. Именно поэтому их практики сегодня читаются не только как произведения своего времени, но и как напоминание о вопросе, который стоит за каждым постом, селфи или геометкой: я всё ещё здесь?